Габриэле д'Аннунцио - Торжество смерти

Да здравствует Мария!

Мария да здравствует!

Какой-то нищий появился, точно выросший из-под земли, и протянул руку.

— Милостыню, ради Божьей Матери!

Это был молодой парень с повязанной красным платком головой: кончик его платка покрывал один глаз. Он приподнял этот кончик и обнаружил свой огромный, вспухший, как мешок, гноящийся глаз с мигающим верхним веком. Вид этого глаза вызывал глубокое отвращение.

— Милостыню, ради Божьей Матери!

Джиорджио подал ему милостыню, и он покрыл свое уродство. Но немного дальше полнокровный великан без руки скинул с плеча рубашку, чтобы показать свой неровный и красноватый шрам, оставшийся после ампутации.

— Укус! Лошадь укусила! Глядите! Глядите!

И он бросился в полураздетом виде на колени и стал целовать землю, крича резким голосом:

— Сжальтесь надо мной!

Другой нищий, калека, лежал под деревом на ложе из мешка, шкуры козы, пустой жестянки из-под керосина и крупных камней. Он был покрыт грязной простыней, из-под которой высовывались его волосатые, запачканные сухой грязью ноги, и яростно отмахивался искривленной, как корень дерева, рукой от назойливых мух, круживших вокруг него целым роем.

— Милостыню, милостыню! Подайте милостыню! Божья Матерь наградит вас! Подайте милостыню!

Увидя, что еще несколько нищих бегут к ним, Ипполита ускорила шаги, а Джиорджио жестами подозвал ближайший экипаж. Когда они уселись, Ипполита воскликнула со вздохом облегчения:

— Наконец-то!

— В Казальбордино есть гостиница? — спросил Джиорджио у кучера.

— Да, есть, синьор.

— Сколько туда езды?

— Меньше получаса, синьор.

— Ступай.

Он взял руки Ипполиты и постарался развеселить ее.

— Ну, оживись! Возьмем комнату и отдохнем. Мы ничего не будем тогда слышать и чувствовать. Я тоже изнемогаю от усталости и как-то отупел.

— Может быть, ты и голодна немного? — продолжал он, улыбаясь.

Она ответила на его улыбку. Он сказал, вспомнив старую гостиницу Людовика Тоньи:

— Нам будет так же хорошо, как в Альбано. Помнишь? Ему показалось, что она понемногу оживляется, и он постарался навести ее на радостные, бодрые мысли.

— А что поделывает теперь Панкрацио? О, если бы у меня был теперь апельсин! Помнишь? Я не знаю, что бы я дал теперь за один апельсин. Тебе очень хочется пить? Тебе нехорошо?

— Нет, мне лучше. Только мне не верится, что эта пытка кончилась. Боже мой! Я никогда не забуду этого дня, никогда, никогда.

— Бедная моя!

Он нежно поцеловал ее руки. Затем, указывая на поля вдоль дороги, воскликнул:

— Погляди, какой хороший урожай! Очистим наши впечатления, гляди на поля.

По всем направлениям расстилались богатые поля, уже вполне созревшие; бесчисленные, высокие и пышные колосья отливали золотом и ярко блестели на солнце, и их чистое дыхание под безоблачным небесным сводом действовало живительно на два опечаленных и усталых сердца.

— Какой яркий свет! — сказала Ипполита, опуская свои длинные ресницы.

— Закрой занавески…

Она улыбнулась. Ее печаль, по-видимому, рассеялась.

Ряд экипажей, направляющихся к церкви, попался им навстречу и поднял целые столбы удушливой пыли. На несколько минут дорога, изгороди, поля, все окружающее исчезло в этой белой пыли.

— Милостыню ради Божьей Матери! Подайте, подайте!

— Подайте ради Чудотворной Девы!

— Милостыню бедному созданию Божьему!

— Подайте, подайте!

— Дайте милостыню!

— Дайте кусок хлеба!

— Подайте Христа ради!

Один, два, три, четыре, пять голосов невидимых созданий раздались в пыли — и хриплых, и робких, и сердитых, и рыдающих, самых разнообразных и режущих ухо.

— Подайте милостыню!

— Подайте, подайте!

— Остановитесь! Остановитесь!

— Подайте ради Пресвятейшей Чудотворной Марии!

— Милостыню, милостыню!

— Остановитесь!

В пыли стала вырисовываться группа калек. Один безрукий нищий махал в воздухе окровавленными обрубками, по-видимому, еще не совсем зажившими. У другого ладони рук были снабжены кожаными кругами, на которых он с трудом перетаскивал свою инертную тушу. У третьего на груди болтался огромный, морщинистый фиолетовый зоб. У четвертого был нарост на губе; казалось, будто он держит в зубах кусок сырой печенки. У пятого все лицо было изъедено какой-то болезнью, и ноздри, и нижняя челюсть были обнажены. Остальные наперерыв выставляли свои уродства, делая угрожающие жесты, точно хотели добиться признания своих прав.

— Остановитесь, остановитесь!

— Подайте милостыню!

— Глядите, глядите, глядите!

— Мне, мне!

— Дайте ради Христа!

— Подайте милостыню!

— Мне, мне!

Это было целое нападение, какое-то настойчивое насилие. Видно было, что они твердо решились требовать несчастные гроши, хотя бы пришлось для этого уцепиться за колеса и ухватиться за ноги лошадей.

— Остановитесь, остановитесь!

Джиорджио искал в своих карманах медные монеты, чтобы бросить их нищим. Ипполита сидела, крепко прижавшись к нему; отвращение сдавливало ей горло; она была не в состоянии дальше сдерживать фантастический страх, охвативший ее при ярком свете солнца в этой незнакомой стране, кишащей такой темной и отвратительной жизнью.

— Остановитесь, остановитесь!

— Подайте милостыню!

— Мне, мне!

Но кучер рассердился в конце концов и, выпрямившись на козлах, стал изо всей силы хлестать нищих, сопровождая каждый удар хлыста ругательствами. Веревка со свистом извивалась в воздухе, как змея. Нищие кричали под ее ударами, но все-таки не отступали. Каждый требовал своей доли.

— Мне, мне!

Джиорджио бросил нищим пригоршню монет, и пыль покрыла этих чудовищ, заглушая их проклятия. Человек без кистей рук и человек с разбитыми ногами некоторое время пробовали следовать за экипажем, но остановились под угрозой кнута.

— Не бойся, синьора, — сказал кучер. — Обещаю тебе, что больше никто не подойдет к нам.

Но другие голоса стали выть и стонать, призывая Пресвятую Деву и Иисуса Христа, крича о своих уродствах и язвах, рассказывая о болезнях и несчастьях. Кроме первой группы мошенников, целая армия оборванцев вытянулась в два ряда с обеих сторон дороги до самого города.

— Боже мой, Боже мой, какая несчастная страна! — прошептала Ипполита в изнеможении, чувствуя, что теряет сознание. — Уедем отсюда! Уедем отсюда! Вернемся назад. Пожалуйста, Джиорджио, вернемся назад.

Действительно, ничто — ни фанатичный народ, кружившийся в вихре безумия вокруг церкви, ни отчаянные крики людей, напоминавшие вопли погибавших в огне или в кораблекрушении, или в кровавой распре, ни безжизненные и окровавленные тела стариков, сваленные в кучи вдоль стен, увешанных восковыми предметами, ни женщины, которые судорожно ползли к алтарю, разрывая язык о камень, ни оглушительный шум пестрой толпы, сливавшийся в один страдальческий крик, — ничто не могло сравниться с отвратительным зрелищем этого пыльного склона ослепительной белизны, на котором все эти чудовища, эти отбросы жалкой расы, напоминавшие самых отвратительных животных, выставляли напоказ свои уродства из-под лохмотьев и кричали о них.