Мария Кунцевич - Тристан 1946

«Собака Тристана…» Кто может сказать про эту дворняжку, чья она? «Тристан» вместо «Михала» — звучит очень смешно. Михал и Кэтлин — часть природы… смешно! Значит, и я часть природы? Смешно и нелепо! Я член общества, и этого с меня достаточно.

Теперь я знаю: Притти мечтала бы жить страстями. Но страсть — это минута. Похоже, что ни одна из таких минут не принесла Ванде удовлетворения. А жизнь, напротив, — это века рассудка. И вот, пожалуйста, Ванда, которая так ревностно следит за чистотой — натертые полы ее слабость, — вдруг нянчится с грязной лохматой дворнягой, потому что это «собака Тристана». И это в сорок пять лет!

Мир и в самом деле сошел с ума… Я столько раз наблюдал в парке, как дети с самым благоразумным видом играют в действительность. Я гляжу на взрослых и вижу — они придумывают сказку. А может быть, и не придумывают вовсе? Может быть, они в нее верят? Питера Пэна выдумал человек средних лет, шотландец и сын ткача. В пьесе про Питера Пэна есть подзаголовок, разъясняющий название: «Про мальчика, который не хотел вырасти». Это пьеса-пантомима, направленная против взрослости, пьеса, герой которой — ребенок, голопузый младенец, живущий в полном согласии с птицами, — одерживает победу над пиратом с высшим образованием, человеком в полном расцвете сил, пьеса — вызов взбунтовавшегося против всесильной хронологии мальчишки. За последние сорок лет она стала традиционным рождественским подарком английских родителей своим детям. И если до сих пор мир еще не совсем впал в детство, то этим мы обязаны детям, их здравому смыслу.

Яркий пример ребячества — Ванда. Сочинительница и пленница своих собственных вымыслов. После вчерашнего телефонного разговора я почувствовал себя круглым идиотом. Вечером она позвонила мне опять: «Поди посмотри, как они живут. Постарайся узнать, может быть, Михал согласен завести другую собаку? Я бы им тут же ее привезла. Вообще, подготовь почву». Призвав на помощь все свое хладнокровие, я отправился к ним с самого утра — они будут на работе, а я поговорю с хозяйкой, узнаю, как обстоят дела, оставлю свою визитную карточку, попрошу Михала меня навестить — волки сыты и овцы целы.

Звоню. Открывает Михал. Очень мрачный. Моему приходу он ничуть не удивился. Словно бы мы расстались вчера. Но в комнату не пригласил.

— Сейчас мы как раз кладем его в коробку, подождите нас в садике.

Я остолбенел.

— Кого вы кладете в коробку?

— Ах да, вы же ничего не знаете. Партизана.

— Партизана? Он у вас?

— Пока да. Сейчас похороним.

Я все же вошел. Посреди комнаты на окровавленном брезенте лежало месиво из собачьей шерсти, лап, кишок, рядом стояла овальная коробка, а возле нее, устилая дно листьями и ветками, с лицом изможденной Ниобеи сидела на корточках Кэтлин. Увидев меня, она не шевельнулась, не поздоровалась, не отвернулась. Оба они были в глубоком трансе, отгорожены от внешнего мира. В комнате пахло псиной, карболкой и духами. На столике валялся порванный ошейник, постели не застланы, в чашках недопитый кофе, у стены целая батарея бутылок из-под кьянти, пустых, на свету просвечивало зеленое стекло.

Еще минута, и Кэтлин — и в самом деле очень изможденная — встает, и, не обращая на меня никакого внимания, они дружно берутся за разные концы брезента, чтобы положить его вместе с останками пса в ящик. Кэтлин вдруг содрогнулась, как от позыва к рвоте, выронила брезент, поднесла руку ко рту. Боже, каким взглядом Михал окинул свою Изольду. Словно бы она бесценную жемчужину швырнула в клоаку.

— О Господи! — прошипел он. — Я говорил тебе: не трогай.

А она в ответ:

— Прости! Я нечаянно… — Извинилась, как провинившийся ребенок.

Я вышел.

В прихожей ко мне бросилась рыжая баба. Ее так и распирало от злобы.

— Когда этому будет конец? Они так загадят комнату, что я целый год никому не смогу ее сдать.

Вообще-то понять ее можно. Она рассказала мне, что Партизан появился на Эрл-Корт с неделю назад едва живой и с тех пор Михал с Кэтлин окончательно потеряли рассудок. Михал целыми днями выхаживал, кормил, выгуливал и причесывал пса. Кэтлин перестала ходить на работу. Они заперлись, никого к себе не пускали, пес спал с ними в одной кровати, что они там выделывали, в это лучше не вдаваться, во всяком случае, блаженствовали. Собака на всех бросалась, кот удрал на чердак, почтальон не решался подойти к дверям. Они собирались куда-то поехать и не поехали, не подходили к телефону, просили отвечать, что их нет. Но вот вчера вечером решили пойти в кино, а пса заперли в комнате. Должно быть, он жутко выл, хозяйка открыла дверь своим ключом, хотела дать ему колбасы, а он, чуть не сбив ее с ног, удрал на улицу и тут же, почти возле дома, угодил под автобус. Чтобы собрать останки, пришлось раздобыть лопату. Один из мальчишек узнал его, и соседи принесли сюда вот на этом брезенте.

Вернувшись домой, Кэтлин и Михал увидели весь этот паштет. Всю ночь они не гасили свет и скандалили. Сегодня Михал без разрешения выкопал у забора яму, нарвали свежих веток и устраивают похороны.

«Пес Тристана» погиб. Как сообщить об этом Ванде?

Михал мне этого не сказал, но я сама знаю, и он тоже знает, что это моя вина, я вытащила Михала из дому. Партизан бежал за нами неизвестно сколько веков — двести миль, был с нами всего несколько дней — дом в Лондоне впустил его, открылся ему, потому что мы там жили, а я Партизана заперла в пустой комнате, и мы ушли.

Когда Партизан явился худой, страшный и стал с ума сходить от радости, мы тоже сошли с ума, я сходила с ума оттого, что они были как сумасшедшие, мы втроем катались по полу от радости, я целовала его грязные лохмы, и мне не было противно, родители не разрешали мне держать собаки, я боялась собак и мечтала о собаке, Партизана я не боялась. В тот день Михал целовал меня на полу и от него пахло псиной, я была счастлива, потому что нашей ссоре пришел конец.

Это было сразу после истории с часами и после того, как Михала вызвали в Скотланд-Ярд. Михал хотел, чтобы мы были бедными, он хотел исполнять «Green Sleeves» — фунт за вечер, это чтобы я всем была обязана ему — сниматься в студии у Питера «нечестно», я была Катажина-великомученица, только что колесованная, Михал кричал и хрипел, как недорезанный петух, ноги у него подгибались, я испугалась, что не смогу его больше любить, тут-то нас и разыскал Партизан… Как только открылась дверь, Михал сразу же перестал кричать петухом и хрипеть, ноги у него опять были свои, и голос тоже свой собственный.

Но за окном постукивали чужие мужские и женские каблуки, может, там были наши враги, откуда Партизан мог это знать — оттопыривал верхнюю губу, скалил зубы, ворчал, шерсть у него вставала дыбом, бросался на окно… Михал сел рядом с ним на корточки, обнял, закрыл пасть. «Дружище, ты нас отыскал, а теперь хочешь защитить, только ты один хочешь меня защитить».