Тысяча и одна тайна парижских ночей - Арсен Гуссе
Кроме того, лошади бежали так скоро, экипаж был так хорош!
Я хотела спросить, куда мы едем, но поняла, что это не мое дело.
Мы проехали Елисейские поля, миновали Триумфальную арку, вступили на большой Нейльский проспект. Вскоре я увидела старинный парк, усеянный теперь красивыми виллами – что я говорю? – замками.
Над самой Сеной, там, где стоял дворец покойного короля, лошади остановились перед небольшим отелем во вкусе Людовика XIII, затерянном среди зелени; плющ уже обвил все решетки.
Граф вышел из кареты и подал мне руку.
На крыльцо вышла экономка, женщина лет сорока.
– Граф обедает здесь? – спросила она.
– Да, – отвечал граф.
– Ночует?
– Не знаю.
Затем граф обратился ко мне с утонченной вежливостью:
– Я не знаю вашего имени, но это все равно для меня; я также не скажу вам своего – зачем знать его? Вам принадлежит этот дом, деревья, фонтан, верховая лошадь Мустафа, лодка на Сене, все находящееся в доме и кредит у Ворта на двадцать пять тысяч франков.
Мне казалось, что все это я вижу во сне.
– Теперь, – продолжал граф, – приказывайте, как полновластная хозяйка. Вам будут повиноваться все, не исключая и меня.
– Ну так поцелуйте меня!
Глава 6. Затворническая жизнь
Обед не отличался ничем баснословным, но тем не менее его нельзя назвать скудным.
Я старалась проникнуть в тайну, но граф постоянно отвечал шутками или сентенциями. Он забавлялся моим удивлением и любопытством, но был настолько умен, что не открывал мне тайны.
Вечером он предложил кататься на лодке, но я отказалась по причине дурной погоды. Мы вышли в сад и прогуливались, несмотря на дождь.
– Это выучит меня оставлять зонтик Евгении! – сказала я графу.
– Она расплатится с вами за это, – отвечал он со смехом.
Но не прибавил ни слова.
На другой день граф уехал рано утром.
– Мне хотелось бы оставить вам лошадей и карету, – сказал он мне, – но я никогда не езжу в омнибусах. Если умеете ездить верхом, ступайте на Мустафе в лес; если же боитесь, катайтесь по соседним проспектам. Мустафа смирное животное и сбросит вас тогда только, когда вы его раздражите. В доме найдете амазонку, которая будет вам почти по талии.
При этом граф улыбнулся, как будто вспомнил о моей предшественнице.
В детстве я ездила верхом с братом, но с тех пор ни разу не садилась в седло; впрочем, я не боязлива и в тот же день поехала на Мустафе в Нейльский парк.
– Когда вы вернетесь? – спросила я графа.
– Никогда не ждите меня; быть может, я приеду сегодня или через неделю.
Это не понравилось мне, однако было уже поздно рассуждать. Оставалось примириться с новой жизнью; кроме того, меня подстрекало любопытство.
Притом я уже послала письмо к Ворту!
Через три дня я совершенно преобразилась, так что не узнавала себя.
Приобретя амазонку по талии, я отправилась на Мустафе в Булонский лес.
Я узнала графа, шедшего пешком с Халиль-беем и Соером. Он сделал мне знак, как будто хотел сказать, что приедет сегодня.
Граф привез с собой Халиль-бея; они обедали у меня и потом увезли в театр варьете посмотреть Шнейдер. В антракте я спросила отворяльщицу лож, знает ли она графа.
– И да и нет, – отвечала она, – он русский, но имени его я никогда не могла выговорить.
В полночь граф возвратился вместе со мной и пробыл три дня. Он похвалил мои платья и вкус. На другой день, услышав мое пение, предложил мне вступить на соответственную сцену.
– Кстати, – сказал он, – вы не жалеете о консерватории?
– Нет, благодарю Бога; я не рождена для того, чтоб танцевать.
Прошло три месяца этой затворнической жизни. Граф приезжал изредка, мы катались на лодке, мечтали в саду, много читали. В Париж ездила я не более одного раза в неделю – побывать в театре.
Хотя я очень любила Мустафу, но не каждый день отправлялась в лес. Несказанная лень овладела всем моим существом. Я проводила жизнь в горизонтальном положении. Я много думала о матери, много писала ей, но не получала ответа. Только раз меня встретила сестра и рассказала о гневе и печали моей матери.
Многие дочери легко смотрят на своих матерей, я же никогда не могла забыть своей. Что бы я ни делала, предо мной носилось печальное и важное лицо матери, и как будто слышался ее укор: «Что ты сделала с собой?»
Глава 7. Что такое счастье?
Граф был преоригинальный человек. Я никак не могла узнать его имени. Все называли его графом или любезным графом. Я не осмеливалась расспрашивать его друзей и тщетно добивалась истины от слуг. Впрочем, окружающие меня люди отличались молчаливостью, как будто сообразовались с характером графа. Только Антуанетта, исполнявшая обязанности кухарки и домоправительницы, имела по временам припадки откровенности.
По ее словам, граф проводил свою жизнь в облагодетельствовании молодых девушек. Антуанетта знала его привычки и уверяла, что если граф не приезжал всякий день, то потому, что имел других, подобных мне, пансионерок.
– Он немного помешан, – прибавила Антуанетта. – пока вы будете довольны, и он будет счастлив, но когда вы сделаетесь печальны – тогда его только и видели. Он предоставит вам все находящееся здесь, и затем поминай его, как звали.
– А вы?
– Я? Я знаю его; отправлюсь к нему в Париж, и затем начнется та же история с другой.
– Так он несчастлив?
– Нет; у него много денег, но и много горя. Жена его отвратительное создание. Сам же он в известные дни должен принимать вид вельможи. Но почести надоедают ему. Он одевается по необходимости в мундир, но лучшими его минутами бывают те, которые он проводит с вами или с другой.
– С другой! Зачем вы это сказали мне?
– Вы не ревнивы. Позвольте ему действовать как угодно, если в этом заключается все его счастье.
Слова Антуанетты заставили меня продумать всю ночь.
– Не совсем будет весело, если он кинет меня, потому что найдет печальной.
Я решила встречать его с более веселым лицом, но напрасно старалась строить улыбающуюся физиономию: когда являлась его пасмурная фигура, во мне застывала вся кровь.
Он пробовал улыбаться, но улыбка придавала его лицу еще печальнейшее выражение.
Чаще всего он бывал молчалив; тогда слушал меня с некоторым удовольствием и даже пробовал дурачиться, подобно мне; но все это вело лишь к тому, что, пользуясь его обществом, я
