Сьюзен Джонсон - Чистый грех

И снова она проигнорировала тон, а отозвалась на смысл — всем телом отозвалась, и прежде всего низом живота. Собственное прикосновение к своим соскам Флора ощутила как его прикосновение, и все в ней запело, задрожало, затрепетало, заходило ходуном. Она ощутила потребность сжать соски — сдавить их с мужской неловкостью. И это было так хорошо, что она закрыла глаза, и горячие волны побежали от груди в пах.

— Открой глаза и посмотри на меня, — приказал Адам. — Ну же!

Ей потребовалось несколько секунд, чтобы вынырнуть из моря наслаждения, вернуться к действительности и открыть глаза.

Она натолкнулась на внимательные спокойные глаза.

— Добро пожаловать обратно. Если ты еще помнишь, я твой любовник на ближайшие сорок восемь часов. Я тебя выиграл в покер. И желаю, чтобы ты была здесь и развлекала меня по высшему классу. Итак, три и мни свои сосцы — пусть они набухнут как виноградины, пусть они вытянутся и станут твердыми-претвердыми. А я буду смотреть. — Вдруг его голос сделал новый кульбит и стал бархатистым голосом страстно влюбленного. — Ты ведь не против?

Адам знал, что она не в силах сказать «нет». Он видел, что ее соски уже как виноградины, уже вытянуты и тверды будто сталь. На этой груди двумя вишнево-коричневыми иероглифами было начертано: я хочу тебя, я твоя раба.

— Отвечай же мне, — вкрадчивым тоном приказал он.

— Я не против, — вымолвила Флора. Адам плыл перед ее глазами, приходилось делать усилие, чтобы держать в фокусе его лицо. — Говори мне, чего ты хочешь.

— Сдави их что есть силы, — ласково произнес он. — Чтобы пробило до самой дыры между ног.

Последние слова больно хлестнули девушку и широко распахнули ее глаза.

Теперь Флора четко видела его лицо. И на этом лице играла непонятная улыбка.

— Сдави свои соски так, чтоб я увидел, как у тебя все сжалось под лобком.

— Я не стану, — заявила девушка с дрожью в голосе.

— Станешь, и мы оба знаем, что станешь, — сказал он и сделал театральную паузу, чтобы следующая фраза поглотила все ее внимание. — Ты хочешь меня внутри себя, и это для тебя — единственный способ добиться цели.

Его хамство так возбуждало, что Флора поднесла пальцы к левой груди и легко стиснула сосок. Операция оказалась болезненной, хотя совсем недавно она давила свои соски, что называется, со всей дури — и ничего. Но только прежде это было по своему желанию и под настроение.

— Недостаточно, — процедил Адам, разбрасывая руки по сторонам кресла. — Мне не нужна имитация. Заруби себе на носу: я тебя выиграл на двое суток. И ты обязана выполнять мои указания неукоснительно.

Она подчинилась и так ущипнула себя за сосок, что в глазах выступили слезы. И ни черта под лобком она не ощутила.

В первый раз с лютой ненавистью прожигая его своими чистыми фиалковыми глазами, Флора бросила ему в лицо:

— Ж-жопа!

— Не торопись, — врастяжечку отозвался Адам. — Будешь хорошей девочкой — и до этого места дело дойдет.

— Ненавижу тебя!

— Позволь не поверить.

— Я ведь и уйти могу.

— Действительно? — насмешливо повел Адам темной бровью.

— Ты не заставишь меня остаться! — жестко продолжала она. Но ее пальцы машинально теребили сосок. И это не укрылось от него.

— Еще как заставлю, — безмятежно проронил он, кривя губы в издевательской улыбке. — Я что угодно могу с тобой сотворить. А теперь брось кукситься и делай что велено. Ты же сама чувствуешь, как это приятно. Кончай ломаться.

— Как ты груб!

В этой ситуации так сформулированный упрек звучал будто игриво-кокетливое одобрение.

— Пусть я груб, но ты-то самая горячая штучка всех, что я встречал, — воркующим голосом сказал Адам. — И вспомни, ты первая выдвинула идею о сутках вместе. Я только удвоил ставку.

— Я могу и передумать.

Было трудно сказать, чего в ее фиалковых глазах больше: ярости против него или вожделения.

— Поздно передумывать, — спокойно прожурчал Адам. — Слово чести, и так далее, и так далее. А потому делай что говорю и не тяни время!

Она бросила на него испепеляющий взгляд. Но он, жаростойкий, этот взгляд выдержал с прежней неопределенной улыбочкой на губах.

Флора в растерянности переступила с ноги на ногу. Адам многозначительно повел глазами в сторону часов.

Вся эта комедия закончилась тем, что она, под его инквизиторским взглядом и по его новой команде, должным образом нащипала себе соски, кляня себя и млея от удовольствия.

— Так-то оно лучше, — заявил Адам, наблюдая пристально из своего полулежачего положения за тем, как Флора трудится над своими сосками.

А результатом было то, что она довела себя до такого экстаза, что уже по своей воле, без понукания, сунула руку себе между стиснутых ног и ладонью сгребла лобок под тонкой материей, чтобы хоть как-то умерить остроту ощущений.

— Уже вся мокрая? — тихонько осведомился Адам.

Голос не сразу подчинился ей. Наконец она хрипло выпалила:

— Я мокрая, да будет вам известно, мистер Серр, с того самого момента, как увидела вас за карточным столом!

Он довольно ухмыльнулся.

— Надо было сразу сказать мне.

— Как будто ты сам не догадался! — Флора дышала короткими хватками, пытаясь умерить дергающее ощущение между ногами.

— Я догадался, — заявил он, надменно пожевав губами. — Я носом почувствовал, что ты вся возбуждена. — Вдруг его голос словно надломился, и он громким, истеричным шепотом выкрикнул: — Я и сейчас слышу запах твоего возбуждения. Покажи мне, какая ты мокрая. И я, может быть, помогу тебе справиться с этим.

Флора с готовностью подняла свою юбку — потому что безумно желала его и потому что понимала: беспрекословное подчинение — единственный путь к его члену.

Сейчас, когда ее заголенные ноги и пах были в двух шагах от него и свет бил прямо на них, Адам видел, что рыжеватые волосы между ее бедрами заметно темнее, обильно орошенные ароматной влагой ее возбуждения.

Обычным голосом, словно заказывая ужин, Адам произнес:

— Та-ак… Ну-ка, сунь палец внутрь. Хочу убедиться, что ты полностью готова ко встрече со мной.

Продолжая одной рукой зажимать собранную у талии темную тяжелую габардиновую амазонку, Флора ввела себе во влагалище два пальца другой руки. Делать это под его пристальным взглядом было несказанным наслаждением. Она содрогнулась всем телом — повело бедра, и в согласии с ними аппетитно колыхнулись обнаженные груди. Мозг заливала волна горячего удовольствия.

Адам не спускал взгляда с ее правой руки, пальцы которой ходили туда-сюда, туда-сюда… На эту бесстыжую мастурбацию, на это непристойное представление в театре одного зрителя он смотрел холодными глазами театрального критика, которому наутро писать отчет об увиденном. Конечно, он был возбужден до предела, но сейчас не это было главным. Важней — чтоб она делала все, как нужно, по высшему классу и согласно приказам.