Анна-Мария Зелинко - Дезире

— Ты не разбудила нас. Мы не ложились, — сказала я.

— Консулы присутствовали на Государственном совете, который будет состоять, в первую очередь, из экспертов. Вас вполне могут пригласить в Государственный совет, свояк Бернадотт, — объяснил Жозеф.

— Жозефина хочет обставить Тюильри новой мебелью, — сказала Жюли. — Я понимаю ее. Там все такое пыльное и старомодное. Она хочет обить белыми обоями стены своей спальни.

Жюли болтала без умолку.

— И, представь себе, она требует, чтобы у нее был настоящий двор. Она пригласит лектрису и трех дам-компаньонок, которые, в сущности, будут фрейлинами. Ведь нужно показать иностранцам, что жена нашего нового главы государства достаточно представительна!

— Я настаиваю на освобождении генерала Моро! — заявил Жан-Батист.

— Уверяю вас, что этот арест — мера предосторожности. Моро арестован, чтобы предупредить выпады со стороны населения в отношении него. Ведь нельзя предвидеть, что могут натворить парижане в своем неистовом энтузиазме перед Наполеоном и новой Конституцией. — Это сказал Люсьен.

Часы пробили шесть.

— Господи! — вскрикнула Жюли. — Нам пора ехать! Она ожидает нас в коляске, а мы только хотели пожелать вам доброго утра!

— Кто ожидает в коляске? — спросила я.

— Моя свекровь, м-м Летиция. Она слишком устала, чтобы подняться поздороваться с вами. Мы обещали подвезти ее домой.

Мне захотелось увидеть м-м Летицию после сегодняшней ночи. Я выбежала из дома.

Был сильный туман, и когда я вышла на улицу, какие-то силуэты поспешно отступили в тень. Возле нашего дома все еще стоял народ…

Я открыла дверцу кареты.

— М-м Летиция, — крикнула я в темноту. — Это я, Дезире. Я хочу поздравить вас!

Кто-то зашевелился в углу кареты, но я не могла разглядеть лицо.

— Поздравить меня? С чем, дитя мое?

— Наполеон — консул, а Люсьен — министр. И Жозеф говорит…

— Мои сыновья не должны были так много заниматься политикой, — прозвучал голос из темноты кареты.

М-м Бонапарт никогда не научится хорошо говорить по-французски. Она не стала правильнее произносить ни одной буквы с тех пор, как мы познакомились в Марселе. Я вспомнила ее отвратительное жилище в подвале… А теперь они будут меблировать Тюильри…

— Я думала, что вы будете очень рады, мадам, — сказала я неловко.

— Нет. Место моего Наполеона не в Тюильри. Это неправильно, то, что происходит, — ответила она решительно.

— Мы живем в Республике, — настаивала я.

— Позовите Жюли и моих двух мальчиков. Я устала. Они увидят, что Тюильри будет наводить на них мрачные мысли. Да, очень мрачные мысли.

Наконец они показались: Жюли, Жозеф, Люсьен. Жюли обняла меня и прижалась пылающей щекой к моей щеке.

— Как это прекрасно для Жозефа, — прошептала она. — Приезжай ко мне обедать. Мне нужно излить перед тобой душу.

В это время Жан-Батист вышел на улицу, чтобы проводить наших гостей. И тогда из тумана выступили эти незнакомцы, которые провели долгую ночь у нашего дома. Кто-то крикнул:

— Да здравствует Бернадотт!

Крик растворился в тумане. И тотчас из тумана откликнулись:

— Да здравствует Бернадотт! Да здравствует Бернадотт!

Это были только три или четыре голоса. И была смешно видеть, с каким испугом Жозеф прыгнул в карету.

Наступил серый дождливый день.

Офицер Национальной гвардии приехал с приказом: «Приказ консула Бонапарта: Генерал Бернадотт должен явиться к нему в Люксембургский дворец в одиннадцать часов».

Я кончаю писать и запираю свою тетрадь на ключ. Я отнесу ее к Жюли.

Глава 16

Париж, 22 марта 1804

(Только учреждения сохранили республиканский календарь и пишут — жерминаля, год XII)

Это было безумием — отправиться одной, ночью, в Тюильри, чтобы говорить с ним.

Я была предельно добросовестна. Я села в карету мадам Летиции и постаралась продумать, о чем я буду говорить. Часы пробили одиннадцать…

…Я пройду длинными пустынными коридорами Тюильри, я войду в его рабочий кабинет, я подойду к его письменному столу и я ему скажу…

Карета катилась вдоль Сены. За время жизни в Париже я узнала многие мосты. Но каждый раз, когда я проезжаю мимо того, ТОГО моста, мое сердце сжимается и на мгновенье перестает биться. Я останавливаю карету, выхожу из нее, подхожу к этому мосту…

Была одна из первых весенних ночей. Весна еще не наступила, но воздух был уже теплый и благоуханный. Весь день шел дождь, но сейчас облака разошлись и стали видны звезды. «Он не пошлет его на расстрел!..» думала я. В волнах Сены отражения звезд, казалось, смешивались с огоньками парижских фонарей. «Он не сможет послать его на расстрел!.. Не сможет?.. Он может все!»

Медленно ходила я по мосту. Я прожила эти годы без отдыха. Я танцевала на свадьбах и делала реверансы при дворе Наполеона в Тюильри. Я праздновала у Жюли победу при Маренго и я выпила так много шампанского, что утром на другой день Мари должна была держать мою голову над тазом… Я сшила у Роя желтое шелковое платье и еще одно платье, вышитое розовым жемчугом и три белых с отделкой из зеленого бархата и другими отделками…

Все это были мелочи. Крупное — это был первый зуб Оскара и первое «мама», сказанное Оскаром, и первые шаги Оскара от пианино к комоду.

Сейчас я часто думаю об этих пробежавших годах. Я восстанавливаю их в памяти в то время, когда я еду к первому консулу. Всего несколько дней, как Жюли вернула мне мой дневник.

— Я освобождала мой старый комод, который привезла из Марселя. Я поставлю его в детскую. У детей уже много вещей, и им нужен комод. Я нашла твой дневник. Теперь не нужно ведь прятать его у меня, правда?

— Да, — сказала я. — Теперь в этом нет необходимости. — И добавила: — Пока…

— Ты многое упустила в записях. Ты даже не записала, что у меня теперь две дочери, — поддразнила меня Жюли.

— Да. Ты знаешь, что я отдала тебе тетрадь в ту ночь, когда была свергнута Директория. Но теперь я опять буду писать регулярно и конечно запишу, что два с половиной года назад у тебя родилась дочь Зенаид-Шарлотт-Жюли, а через тринадцать месяцев — вторая дочь Шарлотт-Наполеонина. Я запишу также, что ты читаешь огромное количество романов и что ты так увлечена историями о гаремах, что назвала свою первую дочь Зенаид.

— Надеюсь, она меня простит, — улыбнулась Жюли.

Я взяла у нее тетрадь. Думаю, что первое, о чем следует написать, — это смерть мамы. Это было прошлым летом, и я сидела в нашем саду вместе с Жюли. К нам подошел Жозеф с письмом от Этьена. Мама умерла в Женеве после апоплексического удара.

— Теперь мы остались совсем одни, — сказала Жюли.