Джил Грегори - Сладкая мука любви

– Хозяин! – воскликнул Слейд с видом человека, потрясенного до глубины души. – Это напраслина! Не стоит свиного дерьма… Пардон, мэм, не хотел грубить в вашем присутствии. С чего бы это нам тратить время на такие штучки, хозяин? Наше дело было объезжать границы, и этот молодчик был пойман на земле Маллоев.

– Ложь! – воскликнула Эмма, делая шаг вперед.

Надсмотрщик отвернулся от стола, и бешеная ярость исказила его лицо. Но тотчас оно снова обрело униженное и покорное выражение.

Да это даже не лицедей, а целый бродячий театр, невольно подумалось ей.

– Мэм, не хотелось бы оспаривать ваши слова, но негодяй Гарретсон ввел вас в заблуждение. Вашу доверчивость можно понять. Когда хорошо воспитанная леди сталкивается с изнанкой жизни… Поверьте, мне очень жаль, что вам пришлось увидеть все это. Но приказ есть приказ. Только крутые меры могут остановить…

– Значит, вы и не думали волочить Такера на веревке за лошадью? И не устраивали на него засады на его же земле?

– Конечно, нет, – не моргнув, солгал Слейд.

– Может, вы и не приставали ко мне самым наглым образом в День независимости? Не тащили в темный угол и не навязывали мне ваше в высшей степени неприятное внимание? В таком случае не попросить ли нам подтверждения у мистера Карлтона?

– Что? – неприятно удивился Уин. – О чем ты говоришь, Эмма? Что он позволил себе?

– Надеюсь, на этот раз ты поверишь, папа, потому что узнаешь все из первых рук. Слейд обошелся со мной без всякого уважения. Ты нашел бы его поведение неприемлемым. Он заслуживает порки, вот что я скажу!

– Хозяин, я ничего такого не сделал, только сорвал у мисс Эммы поцелуй! – Надсмотрщик зарделся, как красна девица, и бросил на мрачного Уина виноватый взгляд. – Сами посудите, все это веселье, танцы, пунш… С кем не бывает? Конечно, я позволил себе лишнего, но ваша дочь такая хорошенькая, что и у святого голова кругом пойдет! – На миг он покаянно повесил голову, потом снова встретил взгляд хозяина, честно выкатив глаза. – Я страшно раскаиваюсь, мистер Маллой. Навязывать внимание хозяйской дочери – это проступок, достойный наказания. Но поверьте, даже за спасение души я бы не оскорбил мисс Эмму. Для этого я слишком глубоко уважаю ее.

Наступило молчание. Эмма от возмущения не находила слов, Уин обдумывал услышанное.

– Я готов заплатить за свой проступок, хозяин, – продолжал Слейд, еще больше выкатывая глаза. – Хотите, я сейчас же соберу вещички, и… все, что угодно, лишь бы не портить жизнь вашей дочери своим видом.

– Хватит паясничать! – перебила Эмма, обретая наконец голос. – Как только у тебя язык не отвалится от постоянной лжи!

– Довольно, Эмма! – Уин остановил ее усталым жестом и потер глаза, мечтая поскорее покончить с разговором. – Не может быть и речи о вашем уходе, Слейд. Я сказал, довольно, дорогая! Теперь мне ясно, откуда твоя неприязнь к нему. Ты оскорблена, но, в конце концов, здесь не Филадельфия, где позволяется разве что целовать край платья. – Он улыбнулся, показывая, что шутит. – У ковбоев кровь горяча, а спиртное порой еще сильнее будоражит ее. Ничего страшного не случилось, но я уважаю твои чувства и хочу услышать обещание, что ничего подобного не повторится. Слейд?

– Клянусь могилой матери, хозяин!

– Что касается истории с молодым Гарретсоном… – Уин вздохнул и угрюмо посмотрел на девушку, застывшую с гневным лицом. – Не думал я, что доживу до того дня, когда моя дочь примет сторону этих людей. Однако и тут я готов понять тебя. Сердечко у тебя доброе, доченька, и тут уж ничего не поделать. Ты бы, наверное, и хищного зверя пожалела, не то что этого Такера. Женщина есть женщина!

– Папа, послушай!

– Я выслушал тебя внимательно, Эмма, но мы не можем пережевывать эту жвачку целый день. Если я немедленно не поем и не займусь делом, то Гарретсоны смогут на досуге обшарить все наши пастбища и угнать скот до последнего теленка. У Слейда тоже есть дела поважнее, чем стоять тут и шлепать губами в свое оправдание.

Уин жестом отпустил надсмотрщика, и тот вышел, не забыв поклоном попрощаться с Эммой.

– А ты пойди к себе и хорошенько отдохни. Ночь выдалась нелегкая для каждого из нас, выспись хорошенько за нас обоих. И впредь я не желаю слышать глупостей.

Глупостей? Эмма молча приняла поцелуй в лоб и уставилась в спину уходящему отцу. Он все равно что сказал ей: «Прекрати этот детский лепет и отправляйся к своим плюшевым мишкам и куклам, а остальное предоставь нам, взрослым». Даже в детстве он не обращался с ней так пренебрежительно.

Девушка вдруг почувствовала себя бесконечно усталой, одинокой, никем не понятой. Пока она поднималась по лестнице в свою комнату, усталость обволакивала ее все больше, словно медленно действующий яд.

Не раздеваясь, Эмма бросилась на кровать. За окном раздавалась песня жаворонка, но в доме царила тишина.

Непрошеные воспоминания вторглись в ее мысли. Она снова увидела лицо Такера – в синяках и кровоподтеках, самое дорогое мужское лицо в мире.

Против воли девушка снова переживала минуты любви, нежности, страсти. Как много узнала она о близости между мужчиной и женщиной, о Такере и о себе самой! Но более всего о Такере. Эмма не ожидала ничего подобного от человека, внешне настолько циничного и грубого. Оказывается, он был способен на нежность и любовь.

Нежность? Любовь?

Эмма села на кровати и сказала вслух:

– Папа прав, я потеряла рассудок…

Все перевернулось с ног на голову, словно она вдруг оказалась в совершенно ином, чуждом мире, где не было ничего знакомого, где не существовало безопасности. И оказалась по разные стороны баррикады со своим отцом. Эмма была в ярости оттого, что он поверил Слейду – чужому человеку, а не ей, словно ее мнение вообще не стоило принимать в расчет. Она помогла Джеду Гарретсону, а еще раньше поверила Такеру, хотя он ничем не мог доказать свою правоту. Одним словом, Эмма встала на сторону Гарретсонов дважды: вчера вечером и сегодня утром.

«Что со мной происходит?» – думала девушка в отчаянии.

Самым лучшим было бы увидеться с Такером и еще раз поговорить с ним… а еще лучше – побыть в его объятиях хоть пять минут. Или просто посмотреть на него, хоть издали. Но к чему бы это привело? Ни объятия, ни разговор ничего не поправят. Она останется Маллой, а он – Гарретсоном, и общего будущего для них не существует.

Или все-таки существует? Так или иначе, Такер перестал быть кровным врагом и превратился… в кого? Что изменилось? Кто из них изменился? Но ведь что-то изменилось!

С того момента, как она отдалась Такеру, ничто уже не было прежним, словно их близость сотрясла мир до основания. Эмма не могла отделаться от ощущения, что прежние понятия и убеждения потеряли ценность, что ее место теперь не на родном ранчо, в этой милой знакомой комнате.