Младший сын - Илона Якимова
Треквайр уже верховодил хмельными Хоумами и запевал песню на нижнем конце стола.
42
Ранним утром седлали коней. Адам шел, как полагается Босуэллу, на белом. Агнесс так и не казала носу из Западной башни, успела ли хоть с мужем проститься? Бог весть. Два тяжелых боевых жеребца — гнедой и рыжий — фыркали друг на друга, взмахивая хвостами, как флагами, для королевского конюшего Крейгса и для епископа Островов, их люди уже стояли в поле за стеной. И флаги, вымпелы, штандарты парили над всем двором, я перечел их снова: Хепберны, Хеи, Хоумы, Хаулетт, Синклер, Треквайр. И только штандарт лорда-адмирала короны еще был свернут, как куколка бабочки, притаился в коконе своего чехла. Он развернется уже в полях Нортумберленда, сея ужас среди сассенахов. Дядя Джордж самолично отслужил мессу, и они переговаривались, спускаясь со ступеней часовни: Адам, уже в дорожном длинном плаще, и дядя Крейгс, и епископ Островов. Через четверть часа, когда пажи облачат их в доспехи, они покинут Хейлс. Подводы с амуницией и провизией уже отправились чуть вперед армии, сборной точкой ист-лотианских был назначен Колдстрим. Когда я смотрел на них, ощущение семьи настигало меня. Три сына было у моего деда, и вот стоят из них двое, разные, но единые, как пальцы одной руки. А следом стоим мы четверо, разрозненные, как листья по осени. Но у Адама, у Патрика, у Уильяма родятся в свой черед сыновья, нас будет много… всех, кроме меня. И только я исчезну.
Меня будет мало, а после я исчезну совсем.
Последнее, что я помню из того дня — Адам на белом жеребце, в проеме ворот Хейлса, солнце играет на чеканке его доспеха, отцовский плащ облегает плечи. Мы трое оставались на ступенях лестницы, ведущей в холл. В окне Западной башни тонкая рука отчаянно размахивала платком. Адам взглянул вверх — и дал жеребцу шпоры.
Короткий всхрип заставил меня обернуться — словно ударом крови в виски, я вдруг увидал леди-мать.
Она плакала.
Она!
А они двинулись к Трапрейну и вскоре скрылись в его тени. Со стены стали неразличимы и пыль из-под конских копыт и тележных колес, и реяние штандартов.
Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, 10 сентября 1513
Ждать пришлось недолго, всего-то два дня. Новостей не было, гонцов не было, они просто скоро вернулись, как обещал Адам. И еще прежде них самих в Хейлс вошла тишина, предваряя их достойнейшее возвращение. Ужасающий, страшный звук, когда внезапно, среди бела дня вся жизнь вокруг тебя смолкает, вплоть до стука сердца в твоей груди. А ты смотришь и не веришь себе. Тебе не надо в это верить. Но выбора не остается. И я ее помню, тогдашнюю послеполуденную кромешную тишину, упавшую на Хейлс внезапно, как моровая язва. Даже голуби на башне Горлэя замерли, вжавшись в серый камень стены. Надо всем двором не витало ни звука. Никто не закричал сразу. Никто не кричал и потом, когда раздались первые нетвердые звуки пиброха на волынке «Мы больше не вернемся»…
Во двор въезжала телега. Тела переполняли ее, словно бараньи туши, везомые с бойни — их и в самом деле везли с бойни. И то, что билось о борт ее, черная спутанная шерсть в крови, укрытая отцовским плащом «олд-хепберн», было головой Адама.
Мертвого Адама, мне достаточно было взгляда.
И земля ушла у меня из-под ног.
Адам лежал, как живой. И, мертвый, к нему привалился Джеймс Стюарт Треквайр, вместо левой половины лица — безобразное месиво. На другой подводе рядом лежали, обнявшись от тряски по-родственному, завернутые в собственные окровавленные плащи и грязные штандарты Адам Крейгс и епископ Джордж. Я помню звериный вой невестки, помню, как она, побелев, упала. Помню мертвое молчание окоченевшей от горя матери. Патрик унес наверх обеспамятевшую Агнесс, а мы с Уиллом подняли Адама, чтобы перенести его в холл, где покойного графа обмоют и обрядят согласно сану. Там спешно готовили покойницкие столы, затягивали вчерашние пиршественные покрывалами.
Он был тяжел, огромный и неживой, и обрывал мне руки, когда черная косматая голова соскальзывала и била мне в грудь. Когда я опустил его на стол в зале, на моих руках была кровь, сгустившаяся и ржавая.
Кровь брата моего.
43
Что мне на небе?
И что могу захотеть от Тебя на земле?
2. Кровь брата моего
Все, что не убивает нас — делает ли сильней?
Брат Лев, пиши.
Восхваляем Ты, мой Господи, за сестру смерть телесную, которой никто из людей живущих не может избежать. Горе тем, которые умирают в смертных грехах; блаженны те, кого настигнет она в исполнении Твоей святой воли, кому смерть, настигнув, не причинит зла. Восхваляйте и благословляйте Господа моего, благодарите и служите Ему с великим смирением.
Был у меня брат мой Солнце, был господин и глава рода. Нынче солнце мое закатилось.
Первой опомнилась мать.
— Несите, — сказала она, — тела.
И по тому, как еле слышно она запнулась перед вторым словом, я понял, что переход еще не свершен, что она еще мыслит о павших как о живых.
Тьма не для нас одних, вой не по нам одним. Побережьем и мимо Хейлса текли остатки армии, оставляя на память умерших в каждом дому до самого Эдинбурга. В спешке, боясь англичан, там, говорят, принялись укреплять городские стены, собирать-то ополчение было не из кого. У нас же на Границе во всех родах теперь одни старики и дети — мужчин во цвете лет не осталось. Все, кто что-нибудь стоил, погибли. А накипь всплыла. Наш зятек Арчибальд Дуглас, к примеру, или ошалевшие от крови и безнаказанности братцы Хоумы, бешеные псы Керры. Стервятники кружили над полем Флоддена, тело короля увезли сассенахи, шотландцы же обирали мертвых и резали своих — аббатство Келсо, где прежним аббатом был бастард короля, взято штурмом, а на немытые патлы Тарна Керра, не могущего связать двух слов на родном, не то что на латыни, водрузили митру нового епископа. Дома горели повсюду, сводились кровные счеты blood feud. И некому было воспротивиться: новому королю год от роду, королева-мать в тягости. Cложил голову Генри Синклер, Совиная лощина Хаулеттов стала гнездом вдовы, Джонни Хей из гоблинского Йестера лег рядом с Адамом, рядом с каждым безымянным из десяти тысяч мертвых. И на костях
