Младший сын - Илона Якимова
Адам заметно осунулся и был необычно серьезен. Когда он, махнув рукой, шагнул ко мне от камина, группа мужчин, двинувшись вслед за ним, рассыпалась, словно угли из очага… все они стали снова живыми. Мне полегчало.
— Пойдем, — брат тронул за плечо, увлекая за собой. — Нужно поговорить.
Принимая приветствия кинсменов и родичей, протягивая руку с фамильным перстнем для поцелуя, Адам шел, рассекая волны людей во дворе, но повернул вовсе не к Западной башне — к себе, и не к Восточной — к леди-матери, занимавшей теперь бывшие покои девиц Хепберн. Босуэлл нырнул в воротца на реку близ кухни, спустился по влажной траве на берег Тайна, обернулся ко мне, медлящему наверху, кивнул… я, оскальзываясь, пошел за ним следом. Мальчишкой то было любимое его времяпрепровождение — сидеть вечером здесь на берегу, глядеть в бурление свинцовой воды. У Тайна норов Хепбернов — с изъяном, без жалости, без пощады. Теперь один из Хепбернов стоял и смотрел в воду, надеясь выгадать свой жребий. Пенные бурунчики на перекатах здесь всегда похожи на гривы коней. Ниже по течению на мостках прачки стучали вальками, и этот мерный звук вторгался в мои размышления, назойливо и однообразно.
— В Брихине, — сказал вдруг Адам, — при церкви круглая башня, как у ирландцев… а прежде там была община кулди. Я знаю, тебе по нраву диковинки.
— Приходским священником? — переспросил я на всякий случай.
— Зачем? Священником в приход я мог определить тебя и здесь, с помощью-то дяди Джорджа. Но ты рожден не для малого. Брихин — очень старое место. И очень красивое… говорят. Доберешься — взглянешь, там сейчас заправляет всем епископский викарий из Дугласов. Смотри за ним в оба.
— То есть, я теперь… епископ?
— Именно. С чем и поздравляю тебя, но также и всех нас. Конечно, епархия перейдет под твою руку только к совершеннолетию, но это и сейчас дело решенное, все бумаги выправлены и одобрены полгода назад. Это большой кусок и большая власть, Джон. Единственное, далековато…
Душа моя возрадовалась. Далековато от Хейлса — именно то, что мне нужно.
— Ты сядешь северней, чем старый Джон. В твой герб теперь следует добавить митру епископа. Мы дотянем руку до самого сердца графства Ангус — «Кто-Рискнет» лично ходатайствовал за тебя перед королем, когда место освободилось. Это ли, — Адам улыбнулся, — не полная капитуляция?
Взращенный отцом в духе соперничества с фамилией Дуглас, он не мог не ощутить маленького триумфа теперь. В глубине своего великодушия Адам тихонько радовался каждому новому куску, отгрызаемому от них.
— Это твоя работа? — спросил я честно.
— Нет, твоего крестного и немного Марго… и я рад, что она тоже любит тебя, младший.
— Как она?
— Ей скоро родить, мы давненько не виделись. Но вроде все благополучно. Напиши, она будет рада. Она сейчас как раз там, по соседству, в твоей епархии. Тебе нет необходимости отправляться на север сразу же, я бы хотел, чтоб ты остался в Эдинбурге, не в монастыре, а при нашем епископе Островов… мне нужен свой человек из молодых при дворе — в те дни, когда меня там нет. Дядья и кузены — прекрасно, но нужен брат. Как же жаль, что ты младший, Джон…
И это он говорит мне! Но мысль Босуэлла нырнула глубже.
— Ты приглядел бы тут за всем, будь вторым по праву наследования. За Агнесс. За моим сыном.
Непривычно было слышать от Адама сомнение в будущем, хотя он всегда был практичен. Усталое, осунувшееся лицо, вертикальная складка на лбу меж бровей — он выглядел старше своего возраста. Крупный, темноволосый, с яркими глазами дикого зверя, очень живой и сильный, совсем настоящий. Первочеловек, который не престанет являться в своих потомках вовеки. Но видение, посетившее взор у камина в холле, преследовало меня:
— Ты что-нибудь чувствуешь?
— Ничего особенного. Нас больше, мы одолеем, а то они уйдут и без боя — без короля-то, Генрих же во Франции. Но шальной болт, знаешь ли, прилетает и так… Полусредним нельзя давать власти, они не взращены для нее и не готовы. Тут отец просчитался, а ошибку надо будет нам выправлять всем родом.
— А я?
— А ты, — он улыбнулся, — даровит больше, чем они оба, взятые вместе. Не забывай об этом.
Штандарты знамен, свисавшие с потолка, фамильные гербы и кличи, которые звучали сейчас под сводами зала так часто, что робкая флейта начинала пищать мимо нот, тамбурин терял бубенцы. «Стой и сражайся!» — Гордоны, «Всегда прихожу на встречу!» — от таких кровей кто мог родиться, кроме Адама, безупречного в доблести? За каждой волной здравиц молодому Босуэллу поднималась новая — с иного края стола, с иного стола. Дядья, Адам и леди-мать на высоких местах, мы трое — ниже. Последний раз мы сидели так вместе до момента, когда скончалась эпоха, когда век пятнадцатый переменился на следующий. Календарь календарем, но для меня водораздел проходит именно по тысяча пятьсот тринадцатому — уж слишком все изменилось после. И те, кто остался, изменились тоже.
Место молодой графини красноречиво пустовало. Невестка затаилась в Западной башне, велев принести к ней мастера Босуэлла. Камеристка доложила вдовой графине, что леди проплакала от волнения весь вечер, но с малышом успокоилась и сказала подать ужин к ней в комнаты.
— Прискорбное неумение владеть собой, — обронила на то леди-мать, поджав губы. — Могла бы и почтить присутствием наших гостей!
Адам улыбнулся, но ничего не сказал. Что ж, понятно, у Хепбернов всё опять не слава Богу. Тем временем наш мастер Хейлс, Патрик, выкрутился со своего места на лавке за ближним столом, протолкнулся к Адаму. Наклонился у того над плечом:
— Не как графа прошу… А как брата!
— Я всё сказал. Ты останешься здесь.
— Я останусь здесь, пока вы будете валить сассенахов⁈
— И ты, и Уильям. На вас защита Хейлса, случись что… А валить — это громко сказано. Валить, скорей всего, никого не потребуется. Король Генрих во Франции, у Суррея — тысяч пятнадцать, нас уже вдвое больше. Мы идем просто взмахнуть штандартами, чтоб южане обоссались со страху. И довольно скоро вернемся.
— Эти обоссутся, пожалуй, — проворчал Крейгс, имеющий весьма обширный опыт общения с населением Нортумберленда.
— Благословением Божьим еще и
