Ольга Клюкина - Сапфо, или Песни Розового берега

Сапфо присела на скамейку, на которую указала ей Глотис, а сама художница устроилась напротив, за столом.

Но перед началом работы Глотис свои и без того короткие волосы туго обвязала по лбу широкой лентой, а потом сняла с руки тонкий серебряный браслет, небрежно бросив его среди кистей.

Сапфо знала, что Глотис запросто могла выйти к столу в хитоне, перепачканном черным лаком, словно девушку только что изгадила большая, пролетевшая над ней тучей птичья стая.

Или с грязными ногами, не вполне отмытыми от свежей глины, которую Глотис только что самозабвенно месила где-нибудь на заднем дворе.

Но на Глотис давно уже ворчала одна только служанка Диодора, называя девушку «грязнулей» и «глиномазанкой», но зато подруги привыкли не обращать на странные выходки Глотис ни малейшего внимания.

Да что там, Сапфо помнит, что не слишком удивилась даже тогда, когда Глотис однажды вышла к обеду постриженной совершенно налысо, уверяя, что мысль постричься таким образом внушил ей кто-то из богов, чтобы открыть еще и глаза, спрятанные на затылке.

Но теперь, когда курчавые волосы Глотис отросли на величину ладони и изящной шапочкой лежали на голове, оттеняя на редкость огромные и вечно удивленные карие глаза, на девушку поневоле многие обращали внимание.

Глотис сдержала свое обещание — чтобы Сапфо не скучала, действительно принялась с тихим смехом рассказывать про то, как в детстве, едва только заслышав свадебный кортеж поющих барабанов и флейт, она в толпе девочек всегда выбегала на улицу, чтобы поглазеть на невесту, но в особенности — на жениха, и попытаться представить своего будущего суженого.

— Ах, Сапфо, ты же помнишь, я жила тогда в маленьком горном селении, и на моих ногах всегда были лишь туфли из пыли, — улыбаясь, негромко продолжала Глотис, в такт чуть заметным, тонким мазкам, которые она делала, осторожно прикасаясь к поверхности вазы. — А тот мальчишка, наш сосед, обычно таскал из сада моей матери чечевицу и нередко получал от нее прутом вдоль спины… А порой, когда мать запирала меня дома, заставляя скучать над пряжей, я всегда представляла, насколько лучше было бы сейчас бегать с моим соседом Ликасом возле реки, купаться, срывать ирисы. Скажи, мудрая Сапфо, это, по-твоему — любовь?

— Не знаю, наверное, — ответила Сапфо. — Но только любовь ребенка, совсем маленькой девочки.

— Хорошо, — кивнула Глотис. — Потом прошло еще несколько лет, и Ликас, с которым мы повсюду были неразлучны, однажды подарил мне дудочку и нарочно посадил на колени, когда стал учить меня на ней играть, а потом вдруг неожиданно начал ласкать меня. Ликас поцеловал меня сначала в волосы, а потом в губы, положил в траву. И когда тела наши незаметно сплелись, я не смогла сопротивляться возникшему желанию, хотя очень боялась своей строгой матери и сестер. Скажи, мудрая Сапфо, по-твоему, а это была — любовь?

— Наверное, — снова кивнула Сапфо. — Но только особенная, неразборчивая любовь юной девушки.

— Да, Сапфо, прошло еще какое-то время, и все в нашей деревне уже знали, что Ликас — это мой законный жених, и мать с сестрами начали по-настоящему готовиться к моей свадьбе. Все было хорошо, Сапфо, ничем не хуже, чем у других. Но в один прекрасный день какая-то непонятная сила сама вдруг привела меня к гавани и посадила на корабль, который отплывал с моего острова. Я ведь была самой младшей дочерью у матери, Сапфо, и однажды почувствовала — я до сих пор отчетливо помню то утро в лесу! — что совсем скоро, если я и дальше останусь жить в нашем селении, то сделаюсь сначала как моя средняя сестра, а через некоторое время — как моя самая старшая замужняя сестра, которая гоняет по двору палкой своих детей, как белок на деревьях, а затем — и вовсе как моя мать. Но потом, Сапфо, я подумала, что скорее всего, наоборот, я умру раньше всех моих родных от тоски, и превращусь в сосну, — их было много на нашем кладбище и их нельзя было срубать даже для того, чтобы построить дом или корабль. Так вот, Сапфо, я залезла на дерево и вдруг представила, что я уже стала такой сосной, корни которой навеки неподвижно лежат в нашей скалистой земле, и тогда я просто-напросто сбежала из дома… сюда, к тебе.

— Ты уже знала обо мне? — удивилась Сапфо. — Неужели и в твоем селении пели мои песни?

— Пели, Сапфо, — качнула головой Глотис. — Правда, прохожий, который как-то забрел к нам в деревню на праздник, не называл твоего имени — я уже потом, здесь, узнала знакомые мотивы. Этот прохожий был очень смешной — он целовал пальцы своих рук и разбрасывал по воздуху поцелуи девушкам, которые ему особенно нравились, так что Ликас чуть было его сильно не избил. Нет, Сапфо, тот корабль лишь по счастливой случайности привез меня к тебе, на Лесбос, — единственное место в мире, где женщины умеют заниматься любовью с женщинами. Клянусь, я чуть было не сгорела со стыда, когда первый раз увидела в постели возле себя женщину, которая просто тихо спала. Та женщина — Криспина ничего не говорила, и даже не шевелилась, а просто тихо спала рядом — я даже не заметила, когда она прилегла на мое ложе. Но в тот момент, Сапфо, я испытала рядом со спящей Криспиной такое чувство, словно наконец-то приехала к себе домой, куда добиралась долго-долго, через несколько морей, с высокой горы, где остался мой настоящий дом, мать, сестры, Ликас. Скажи, Сапфо, это ты тоже считаешь любовью?

— Да, Глотис, — помолчав, сказала Сапфо, и голос ее слегка дрогнул. — Любовью женщины. Не каждая может понять тебя и меня — от некоторых такое чувство к женщине словно навсегда заперто за невидимой дверью, и нет никакого смысла подбирать к засовам ключи. И не известно, кто счастливее — они или мы? Кто из нас заперт, а кто на свободе?

— Мы, конечно, мы, Сапфо, на свободе! — воскликнула Глотис. — Разве ты сомневаешься?

— Не знаю, теперь я ничего не знаю… — покачала головой Сапфо, и с улыбкой прочитала строки из своего старого стиха, которые каким-то образом подходили без исключения ко всем женщинам, и сейчас казались словно только что написанными по воспоминаниям Глотис:

Мать милая! СтанокСтал мне постыл,И ткать нет силы.Мне сердце страсть крушит,Чары томятКиприды нежной…[25]

И ведь никто не знает, Глотис, что дальше может затеять с нами нежная, игривая Киприда! Она никогда нас об этом не спрашивает и потому…

Она хотела еще что-то добавить, но побоялась невольным признанием выдать себя перед подругой.

Ведь пытливая Глотис наверняка может спросить: «Почему же ты, мудрая и старшая подруга, ничего не знаешь и теперь, когда мне все ясно, сомневаешься в себе?»