Нэн Райан - Солнце любви

Одной рукой обвив ее бедра, другой он схватил собственное орудие и вдвинул его пульсирующий конец в ожидающее женское тепло.

Он был осторожен, входя в ее лоно. Оба задохнулись от наслаждения. Он подался назад, почти освободив ее от своего присутствия внутри, прежде чем позволить себе последующий натиск. Он намеренно заставлял себя продвигаться понемногу, медленно и без неистовства, опасаясь, как бы нечаянно не причинить ей боль.

Этого оказалось достаточно, чтобы ей захотелось большего. Покачивая бедрами в безотчетной попытке вобрать его в себя как можно полнее, Эми вздыхала, и издавала стоны, и выгибала спину, и ее груди покачивались в такт с этими непроизвольными движениями.

В какой-то момент затуманенный ум Эми вдруг прояснился, и она в растерянности обнаружила, что прямо за дверью сарая громко сопит обозленный Ноче, а не далее чем в сотне ярдов отсюда раздаются возгласы и смех гостей.

Мгновенное осознание реальности было подобно грозовой вспышке. И вместе с осознанием — потрясение. Да неужели все это происходит на самом деле? Это она, Эми Салливен Парнелл, голая, стоя на четвереньках, предается любовным утехам в сарае, как какое-то дикое животное, в то время как в паре ярдов от нее громыхает копытами и оскорбленно ржет взбудораженный жеребец, а на расстоянии брошенного камня буйно веселится сотня людей?

Луис, который улавливал малейшую перемену в ее настроении, почувствовал, как застыло ее тело, и догадался, какая тому причина. И сразу понял, что следует этому противопоставить.

— Никого нет в мире, кроме нас двоих, радость моя. Ни единой души. — Его голос оставался тихим и спокойным, но в висках гудел колокол, и лихорадочное вожделение пересиливало в нем все другие чувства. — Только мы, querida.

Он проникал в ее лоно все глубже, увеличивая размах своих толчков, заполняя собой воспламененную женщину и изгоняя не просто способность мыслить здраво, но и самый ничтожный след любой мысли.

И тело, и душа Эми откликнулись мгновенно. Ретивый вороной, шумная толпа, ее собственное минутное отрезвление — все было забыто. Никого не осталось на земле, кроме них двоих, чьи влажные тела так подходили одно к другому и дарили такой восторг.

Эми вздохнула, и ее бедра снова начали то ритмичное покачивание и кружение, которое заставляло мужчину, связанного с ней шарфом, стонать от нарастающего наслаждения, и шепотом подбадривать и превозносить ее. Только этот голос она и слышала.

Ладони ее рук, ее колени и пальцы ног сминали сено на полу сарая; пряди распущенных волос спадали на глаза, — Эми действительно была подобна какому-то дикому, неприрученному существу, тонущему в море чисто телесного блаженства. Ее любовник чувствовал это и еще больше распалялся от ее полной самозабвенности и стремился дать ей еще большее наслаждение.

Луис наклонился вперед, схватил Эми за плечи и рывком потянул вверх. Какое-то время они стояли оба на коленях — а его плоть все еще находилась внутри ее, — и он жарким шепотом твердил, как она прекрасна и какая это сладость — быть с ней. Потом он снова сменил положение, увлекая за собой и ее: теперь он сидел на корточках с широко разведенными коленями, пристроив Эми у себя на мускулистых бедрах. Обвив рукой ее шею, он снова положил ее голову к себе на плечо.

Тихо-тихо он сказал:

— Никогда еще ты не давала мне такого наслаждения. — Легким поцелуем он коснулся ее виска. — И никогда я так не хотел дать еще больше наслаждения тебе.

— А ты уже это делаешь. — Она вздохнула. — По-моему, наслаждения уже чересчур много.

— Не может быть чересчур много. — Голос Луиса звучал низко и хрипло. — Даже достаточно не может быть.

— Я… Я не смогла бы выдержать еще большее наслаждение, — прошептала она и думала, что так оно и есть.

Оказалось, что смогла.

Пока пальцы Луиса ласково скользили по изгибу ее шеи, он положил другую руку ей на живот и начал поглаживать едва видимую золотистую дорожку, что вела от пупка вниз. Тем временем он продолжал ритмично двигать свои чресла вперед и назад, все глубже внедряясь в лоно Эми. Клад его мужской силы был уже переполнен настолько, что каждый вздох, казалось, может разрешиться болью. Эми была на седьмом небе.

Она извивалась, вздрагивала и задыхалась в бездумном отклике на каждое движение колдовских пальцев, поглаживающих ее шею и живот, и на каждое движение ужасающе твердого, восхитительно твердого клинка, пронзающего ее насквозь. Наслаждение, набирающее силу, сметало любые запреты.

А на смену сметенным запретам приходила догадка о возможности еще большего наслаждения. Повернув голову, уткнувшись лицом в лицо Луиса, Эми прошептала:

— Ты и правда хочешь доставить мне еще больше удовольствия?

— Я все для этого сделаю, querida.

— Ты знаешь, чего я от тебя хочу, — дерзко сказала она. Да, он знал, но потребовал:

— Я хочу услышать, как ты скажешь об этом. Попроси меня — и ты получишь то, чего хочешь.

Без стыда, без колебания Эми так и поступила.

Она произнесла слова, которых никогда в жизни не произносила. Без тени жеманства она высказала свою просьбу и даже не догадывалась, как это его воспламенило. Она слегка содрогнулась от накатившей волны блаженства, когда, в точности исполняя ее просьбу, Луис положил руку между ее раздвинутыми бедрами, нашел гладкую разбухшую почку сверхчувствительной женской плоти и начал искусно ее ласкать.

— О-о-о… Луис… — приговаривала Эми. — Луис, Луис, Луис…

— Я знаю, маленькая. Я знаю.

Капитан Луис Кинтано сидел на корточках, упираясь босыми пятками в присыпанный сеном пол конюшни, оборудованной для скакуна по имени Ноче, и в ясную майскую ночь, при скудном свете луны творил совсем не общепринятые любовные игры с Эми Парнелл. Его бронзовое тело блестело от пота. Пальцы гладили, дразнили, поворачивались и вырисовывали кружки. Его глубокий голос ласкал, поощрял и возносил хвалы.

А в промежутках между словами страсти он скрипел зубами, прилагая все силы, чтобы задержать развязку до того мгновения, когда ее наслаждение станет полным.

Ее ароматные волосы, щекочущие его лицо; ее прекрасное разгоряченное тело, так беззаветно льнущее к нему; ее нежный детский голос, почти беззвучно произносящий его имя… Луис уже был не в силах владеть собой. Он больше не мог оттягивать решающий миг.

Дыхание Эми стало еще более частым; еще мгновение — и она взмолилась:

— Разве… Луис… Я…

— Да! — решительно бросил он, чувствуя, как сжимается она внутри, в бесхитростной попытке удержать его. — Да, маленькая, пусть будет так. Пусть будет так.

Подхваченная радостью такой силы, что впору было испугаться, Эми уже не могла бы остановиться, даже если бы хотела. Потеряв всякую власть над собой, в сгущающемся мареве страсти она выкрикнула его имя, и это был для Луиса сладчайший из звуков. Наконец-то он мог дать волю и себе. Как одержимый, он ворвался в нее — оставаясь с ней, отдавая ей все, что имел. Когда ее безумная опустошающая кульминация подходила к концу, началось и его взрывное освобождение, и его громкие, не сдерживаемые стоны соединились с ее замирающими возгласами ликования.

Глава 29

Та же самая полная майская луна, которая в Орилье освещала двух пылких любовников, стоящих на коленях на присыпанном сеном полу конюшни, лила свои лучи и в роскошно убранную спальню в развеселом районе Сан-Франциско, на набережной Барбери-Кост. В то время как на высоком расписном потолке резвились изображенные там нимфы и сатиры, внизу, под ними, нимфа из плоти и крови с кожей медного оттенка и угольно-черными волосами резвилась в обществе склонного к излишествам, ненасытного белокурого сатира.

Его затуманенные от виски голубые глаза следили за каждым сладострастным движением гибкого тела черноволосой женщины; сам же он, раздетый догола, сидел, широко расставив колени, на кровати, застланной малиновым атласным покрывалом, с длинной сигарой в одной руке и стаканом кентуккииского бурбона в другой.

Женщина танцевала для него, потому что он так приказал.

Танцевала уже больше часа. Ей было жарко, она устала и струйки пота стекали по округлым формам ее тела цвета меди. Густые черные волосы, разделенные прямым пробором и спадавшие до бедер, были растрепаны и влажны. Они хлестали ее по лицу и плечам, когда она кружилась на месте, извивалась и замирала в непристойных позах ради угождения светловолосому зрителю.

Женщину звали Накори. Ее матери из народа апачи было пятнадцать лет, когда она родила Накори — а случилось это двадцать четыре года назад — от пожилого (за пятьдесят) англичанина, который явился в Америку с намерением пополнить число американских скотоводов.

Скотоводство не пришлось по вкусу сэру Альфреду Виттингтону, равно как не обрадовала его и перспектива стать отцом индейского младенца. Когда живот его краснокожей сожительницы слишком явно округлился, сэр Альфред прогнал ее, а сам отбыл обратно в Англию, где его дожидалась семья: степенная супруга с лошадиным лицом и пятеро детей разного возраста.