Яд изумрудной горгоны - Анастасия Александровна Логинова
Кошкин слушал с интересом, пока не понимая, к чему тот клонит. Но спорить не стал:
– Если убийство и впрямь совершила эта девочка – в чем, к слову, я сомневаюсь – то заточение и правда едва ли ей грозит. Возраст…
– Что же с ней будет? – въедливо уточнил Раевский.
– Возможно, домашнее заточение, возможно – если дело совсем худо – лечебница для душевнобольных.
Раевский понятливо кивал, будто такой исход его вполне устраивал. Спросил:
– Она опасна?
– Не думаю…
Но Раевский ответу как будто не поверил:
– Хорошо, допустим… А сейчас с нею что будет? Неужто вы заточите барышню-институтку в одну камеру бог знает с кем?
На это ему, видимо, намекнула Мейер. И, пока Кошкин соображал, чего тот все же от него хочет, Раевский, снова не утерпев, предложил:
– Отчего бы вам, Степан Егорович, не отдать лучше Ниночку Мининым. Ее сестре и опекунам.
– Полагаете, Минины будут не против ее принять, зная, в чем она обвиняется?
– Я уверен в этом! По правде сказать… – он помялся, – они сами просили меня похлопотать о девочке. Да и приехал я ради того, чтобы забрать Нину, если уж говорить откровенно… Ее сестра узнала, что Нину держат взаперти, и очень просила. Отказать Екатерине Михайловне я, разумеется, не могу.
– Вы столь близко знакомы с Миниными? – насторожился Кошкин.
– О да! – он не без удовольствия улыбнулся. Пояснил: – долгое время мы с генералом Мининым водили лишь шапочное знакомство, однако – уж не знаю, слышали вы или нет – некоторое время назад я попросил руки их воспитанницы, Екатерины Михайловны. И совсем недавно она оказала мне честь. Словом, Минины мне почти что родственники теперь. Как и Нина.
– Так Юшина – ваша невеста?.. Позвольте, а когда именно вы просили ее руки?
– Осенью… в октябре прошлого года. Мне долго пришлось ждать ответа, но, право, такую женщину можно и подождать!
Кошкин смотрел на него скептически. В образе пылкого влюбленного пятидесятилетний с гаком Павел Ильич был смешен… А впрочем, редкие влюбленные не выглядят смешными – особенно в глазах закоренелых холостяков, которым только и остается, что посмеиваться.
Насторожило Кошкина не это.
– А разве в октябре прошлого года Екатерина Михайловна еще была помолвлена с доктором Калининым, тогда еще бывшим в штате?
Раевский повел бровями и стал гневаться: вопрос ему совершенно не понравился:
– Вот уж поверьте, я не собираюсь слушать сплетни о своей невесте!
– Прошу прощения, но это не сплетни, а факт… И, позвольте, ведь это вы попечитель института, а значит, и увольнениями да назначениями ведаете тоже вы… не могла ли причина увольнения Калинина крыться в том, что он помолвлен с девушкой, на которую вы имели планы?
– Возможно… и что с того?! – с вызовом воскликнул Раевский. – Разве ж это запрещено? Извольте, но в любви все способы сгодятся. Вы же видели эту девушку – она слишком хороша для какого-то там доктора. Ей бы сиять в бриллиантах на балах, а не сводить концы с концами на его жалованье… Когда я был помоложе, Степан Егорович, такие вопросы решались опекунами да родителями: те одним лишь приказом могли заставить девицу пойти под венец с тем, на кого укажут! А Минины, право, слишком много воли дали Екатерине Михайловне и сестрице ее… и вот до чего все дошло, полюбуйтесь! Как бы там ни было, я решил вопрос так как решил – благо, возможность есть… Судите меня, если желаете, но это я уволил Калинина и похлопотал, чтоб он убрался из столицы куда подальше. И, как оказалось, поступил верно: Екатерина Михайловна разорвала помолвку с Калининым сама, даже Минины были тому удивлены!
– Хм, а я слышал, будто помолвку в итоге разорвал Калинин…
– Калинин? Не смешите! Нет-нет, Екатерина Михайловна всего лишь повзрослела и поняла, наконец, что желает быть генеральшей, а не женой нищего земского докторишки. И, уж поверьте, я теперь сделаю все, чтобы ей угодить! Так вы отпустите ее сумасшедшую сестрицу или мне задать сей вопрос вашему начальству?
– Поверьте, не в ваших интересах, Павел Ильич, ставить ультиматумы.
– Простите… – тотчас пошел он на попятную. – Нервы на взводе… Прошу, позвольте, забрать Нину – вы ведь и сами сказали, что не верите в ее вину!
– Да, полагаю, что Нина и правда невиновна, – подтвердил Кошкин. – И, Павел Ильич, думаю, вы должны знать, что, возможно, Нина лишь покрывала старшую сестру.
– Вы желаете сказать, что эту бойню в лазарете устроила Екатерина Михайловна? Какие глупости!
– Бойню, может, устроила и не она, но на территории пансионата именно ваша невеста несколько лет выращивала белладонну – смертельно опасное растение, от яда которого погибло несколько девушек. В том числе и барышня Тихомирова.
– У Мининых прекрасная оранжерея – вся в распоряжении Екатерины Михайловны. Зачем, скажите на милость, ей выращивать какие-то кусты здесь, куда и пробраться-то нелегко!
– Вполне легко, если подойти снаружи сада, с улицы… – поправил Кошкин. И все-таки настоял: – думаю, мне лучше самому отвезти Нину к ее опекунам – тем более что я уже пообещал ей…
– В том нет необходимости. Ведь вы доверите Нину собственной сестре, я полагаю?
Шагов по гравию Кошкин на сей раз не услышал – лишь голос, принадлежавший самой Екатерине Юшиной. Она возникла прямо за их спинами будто бы из ниоткуда – одетая в темное прогулочное платье и кокетливую шляпку с пером. Ему пришлось кашлянуть и взять себя в руки, чтобы не выглядеть застигнутым врасплох.
– Разве что сестре… – прохладно ответил он ей. Поклонился: – простите, не слышал, как вы подошли, Екатерина Михайловна. Конечно же вы можете забрать Нину.
Та благодарно улыбнулась. Ему, а после и жениху. Позволила Раевскому подойти к ней и поцеловать свою ручку. Признаться, как пара они смотрелись нелепо: хоть Раевский и не выглядел дряхлым стариком, тридцать лет разницы давали о себе знать.
А впрочем, сохрани, Боже, от того, чтобы вызвать у Павла Ильича ревность. От Калинина он избавился запросто… и хочется верить, что речь лишь об увольнении. Хотя в свете того, что Калинин теперь мертв, мысли напрашивались и иные…
И все же интересно, кто расторг помолвку – Юшина или Калинин?
Екатерина Михайловна, едва ли догадываясь о мыслях Кошкина, неспешно прошла мимо него к самой ограде сада – к кустам белладонны, точнее. Не таясь и не смущаясь,
