Саманта Джеймс - Идеальный герой

Она все еще не оправилась от шока. Он наполнил два бокала вином, принесенным миссис Макартур. Один он протянул Джулианне.

— Выпей это, ты все еще бледна. Она сделала глоток.

— Еще, — подбодрил он ее.

Она повиновалась. Улыбка тронула его губы.

— Вот так-то лучше, — одобрил он.

Она улыбнулась в ответ, но сразу же отвела взгляд и прикусила губу.

— Как это может быть? Как?

— Ты могла обознаться, — напомнил он ей. — Ты увидела эту женщину, но было темно!

— Знаю-знаю. И все же у меня появилось очень странное чувство… Я не уверена, что могу объяснить его. Это как если бы я знала, что она мне чужая, но все во мне внезапно запротестовало, закричало, что я должна узнать ее. И я узнала.

— Джулианна, — мягко сказал он, — если тебе было только три года, ты не можешь достаточно отчетливо помнить ее.

Что-то промелькнуло на ее лице.

— Это правда, у меня не осталось воспоминаний о ней. Я… я не помню, чтобы грустила, что у меня нет матери. У меня были братья, которых я любила и которые любили меня. Но в Терстон-Холле, фамильном особняке, хранился семейный портрет, на котором были я, Себастьян, Джастин и наши родители. Он был написан до того, как мама покинула нас. Говорили, что портрет на редкость удался, что художник смог отобразить внутреннюю сущность каждого из нас. Себастьян-защитник, бунтарь Джастин, суровый отец и ветреная мать — вот какой это портрет. После того как мама покинула нас, отец отправил его на чердак. — Она помолчала, а потом продолжила: — Но я часто прокрадывалась, чтобы посмотреть на него. А когда отец умер и Себастьян стал маркизом, он вернул портрет в галерею. Портрет зачаровывал меня. Я редко проходила мимо, не взглянув на него. Когда я была маленькой, то думала, что моя мать самая красивая из всех красавиц, которые только есть на белом свете. — Она тронула каштановый локон, который упал ей на грудь. — Как-то одна из моих подруг даже заметила: «Очень жаль, что ты не унаследовала ее зеленые глаза и яркие краски, как Джастин». Но я была довольна… Я не помнила того времени, когда бы я не знала, что моя мать совершила что-то ужасное. Я восхищалась ее красотой, но не хотела быть похожей на нее. И на отца тоже. — Сделав паузу, Джулианна сказала очень тихим голосом: — Возможно, я глупа. Возможно, мои глаза обманули меня. И мой рассудок тоже. И все же что-то говорит мне, что женщина, которую я видела, — моя мать. — Она покачала головой. — Но как это может быть? Как это может быть?

Все это не помещалось в ее голове. Рассудок отказывался понимать. Умершая женщина оказывается живой почти через четверть века после гибели… В это невозможно поверить. И все же Джулианна убеждена в этом.

— Джулианна, — сказал он ровным голосом, — ты говорила, что она умерла много лет тому назад. Расскажи еще раз, как это случилось.

— Она бежала с другим мужчиной. Корабль, на котором они плыли через Ла-Манш, перевернулся. Все утонули. Это все, что я знаю.

— А Себастьян и Джастин могут знать больше?

— Не думаю. — Ее глаза беспомощно смотрели на него. — Дейн…

Он отодвинул бокалы.

— Ты вся дрожишь! — воскликнул он.

Какое-то время он молча смотрел на Джулианну, потом нежно провел пальцами по ее щеке. Что-то блеснуло в ее глазах.

Он притянул ее к себе и обнял.

— Сопротивляйся сколько угодно, но этой ночью я не оставлю тебя одну.

Джулианна спрятала лицо у него на груди, она не хотела протестовать. И не хотела, чтобы он уходил. В спальне Дейн, не мешкая, стянул с нее платье. Затем опустился на колени, чтобы снять с нее чулки и туфельки, а она удерживала равновесие, положив ладошки на его плечи. Нетерпеливо разделся сам. Когда он выпрямился, она все еще стояла, не двигаясь. Он застыл, когда она протянула руку, и ее тонкие пальчики запутались в темных колечках волос на его груди.

Их глаза встретились. Безмолвная мольба. Безмолвная капитуляция. Какое это имело значение? Она стоит обнаженная в свете луны, обнаженная в его объятиях. Она запрокинула лицо, и ее губы потянулись навстречу его губам. Его охватил огонь. Ощущение теплых губ сжигало его. Он так и не прервал поцелуя, пока нес ее к кровати.

Она провела рукой по его гибкой мускулистой спине. Может быть, это вино сделало ее такой безрассудной? Ей не хотелось думать, а хотелось чувствовать. И чувствовать его, Дейна. Робкие пальцы переместились к его животу. Они добрались до места, где волосы стали грубее, обильнее.

Его мышцы отреагировали. Он поцеловал ее в шею.

— Да, котенок, да.

Это одобрение заставило ее покраснеть. Обхватив копье Дейна пальцами, чувствуя, как оно шевелится и становится еще горячее, Джулианна провела пальцем по гладкому, округлому кончику…

— Очень впечатляет, — шепнула она.

— Я знаю.

Ее глаза расширились. Дейн рассмеялся.

Джулианна изобразила гнев и убрала пальцы, выпустив предмет гордости Дейна.

— Тебе было приятно?

— Нахальная девица. — Хрипловатый смех раздался где-то у ее щеки. Длинные пальцы сомкнулись вокруг ее кисти, направляя в прежнее место.

Джулианне захотелось посмотреть вниз. Тело Дейна изнывало от голода. Он хотел ее. И вид собственной руки, плотно обхватившей его плоть, невероятно возбуждал Джулианну.

Ее глаза снова широко раскрылись. Плоть Дейна была горячей. Невероятно горячей. Но более того, она была очень твердой.

— Умоляю вас, леди, продолжайте.

И она исполняла просьбу, пока он не застонал и не объявил, что больше не может терпеть.

Он перевернул ее на спину. Его рука скользнула под ее колено, небрежно поласкала его, двинулась выше и властно сжала бедро. Он целовал ее почти лениво, а его рука оказалась совсем рядом, мучительно рядом с ведущей внутрь ложбинкой, но не касалась ее.

— Как ты меня спросила? — шепнул он. — Тебе приятно?

Его палец вошел в теплые влажные розовые складочки только для того, чтобы снова выйти. Дыхание у нее прервалось.

— Что, Джулианна? Тебе приятно?

Она припала к его плечам в муке неудовлетворенности.

Губы Дейна добрались до ее шелкового живота. В мозгу у Джулианны проносились бесстыдные картины их последней ночи в охотничьем домике: вот он широко развел ее ноги, вот его темная голова оказалась там, между бедрами, а вот и бесстыдные пальцы, раздвигающие влажные тугие складки, желающие добраться до дарящего наслаждение бугорка, спрятанного внутри…

— Ты скажешь мне, чего тебе хочется, сладкая моя?

Он произнес это льстивым тоном. Языком он провел пылающую линию по краю треугольничка из каштановых завитков. Он поднял голову и обжег ее взглядом золотисто-карих глаз.

— Я… я не могу сказать этого.

Ей больше не было холодно — она была в огне.