Марина Струк - Обрученные судьбой

— Иду я с той стороны, — махнул старик рукой, не отводя глаз от лица Владислава. — А направляюсь я в монастырь Троицкий.

— Неужто? — деланно изумился Владислав. — Так можешь не ходить туда. Не пройти тебе, в осаде он уж почитай который год {2}.

Но старец даже в лице не поменялся при этой вести — как был спокоен и тих, так и остался. Только улыбнулся тому, будто несмышленышу малому.

— Ведаю я об том, пан ляшский, потому и иду туда, — был ответ. Владислав же окаменел, услышав эти слова. Он хотел схватить старца за руку, но Ксения, разгадавшая его порыв, повисла у него на локте, отчаянно тряся головой, перепуганная. Ему пришлось пойти у нее на поводу и не трогать старца, который сидел и безмятежно улыбался им, не подозревая, какая угроза мелькнула недавно у него над головой.

— Откуда знаешь меня? — твердо и холодно процедил Владислав, глазами приказывая Ксении отсесть подальше от старца, но не послушалась, только головой покачала в ответ, не отводя завороженных глаз от путника, зная, что никакой опасности от него не может исходить.

— Как же не догадаться-то? — усмехнулся старик. — Говор у тебя не наш, ляшский говор-то, хоть и по-нашему речи ведешь. А голос властный такой, знать, пан, не иначе.

В этот момент к ним подошла Марфута с небольшим глиняным кувшином в руках да с парой ломтей хлеба, завернутых в тряпицу.

— Возьми, добрый человек, — прошептала она, так же как и Ксения, напуганная его внешностью. Она подала ему сверток прямо в руки и хотела быстро отстраниться от него, но тот не дал ей такой возможности — положил подношение на колени и схватил ее за кисть.

— Не спеши, милая, не торопись, — проговорил старец, а после протянул ей ленту — из алого шелка, развевающуюся на ветру, будто стяг. Ни сама Марфа, ни остальные даже не заметили, откуда тот достал свой подарок и на некоторое время даже замерли, ошеломленные. — Бери-бери, милая. Она тебе пригодится, шею прикроет, когда время придет, — и когда Марфа, сперва взглянув на Владислава, будто спрашивая его позволения, и получив его кивок, взяла ленту, старец добавил, отпуская ее руку. — И не плачь боле. Господь услышал твои мольбы. Будет то, о чем молишь его, будет и скоро уже! Ступай, милая, ступай!

Марфа, бледная, как ее собственная понева, отошла, чуть ли не пятясь, к лагерю, а старик принялся за еду, как ни в чем не бывало. Ксения же, чувствуя, как по спине пробегает мелкая дрожь от страха перед тем, что происходило ныне у нее перед глазами, нащупала пальцы Владислава и сжала их, неотрывно глядя на путника, не в силах отвести от него взгляда.

— Ох, бедная Русь, горемычная! Сколько ей страдать-то еще доведется! Не день и не седмицу, и даже не месяц! — покачал головой старик, доедая хлеб и запивая его прохладной водой. Он смахнул с бороды и с рубахи крошки, а после взялся за свой посох. Но подниматься не стал, просто оперся руками на него, слегка наклонив вперед и уперев конец в землю. — Сколько стройных берез сгинуло на Руси! Сколько дубов могучих порублено, — качал он головой. Владиславу же наскучило сидеть подле этого странного старика, и он встал с травы, прихватывая за локоть Ксению, ловившую каждое слово путника, и поднимая ее на ноги.

— Пора нам, старик, в путь трогаться! — проговорил он. — И хорошо с тобой сидеть тут, да ехать потребно. Ну, прощай!

Старик тоже стал подниматься, опираясь на свою единственную опору — толстый посох, и Ксения, заметив, как тяжело ему это сделать, бросилась на помощь ему, подхватив его под руку.

— Благодарствую, милая, за подмогу твою, — старик вдруг перехватил ее руку, когда она хотела отпустить его, сжал ее тонкие пальчики. — Пальчики тонкие, перстни тяжелые. Как и недоля твоя. И слезы — одна за другой капают с глазонек твоих. Крутит, вертит недоля веретено с нитью жизни твоей. Но недолго крутить ей, окаянной, осталось, совсем недолго.

Ксения будто окаменела от этих слов, в ее широко распахнутых глазах Владислав без труда прочитал тот ужас, которым была в этот миг полна ее душа, и он поспешил вмешаться в происходящее. Он шагнул было к ним, желая забрать из рук старца ладонь Ксении, но тот быстро поставил преграду перед ним, останавливая его — загородился от него посохом, будто отсекая от него женщину.

— Ты — вина этих слез, лях, и ныне, и в будущем. Обманул ее, оставил. Так и она тебя обманет вскорости, много боли сердечной принесет тебе ее ложь, — сурово проговорил старец, глядя своими невидящими глазами в лицо Владиславу. Ксения тоже взглянула на шляхтича, качая головой. Нет, не верь старцу, Владек, нет в моей душе намерения обмануть тебя, нет вины перед тобой, не от умысла к тебе тянусь, от сердца, хотелось сказать ей, видя, каким опасным огнем зажглись его глаза. Но она будто онемела в этот миг, и даже губ не смогла разлепить, чтобы хотя бы слово проговорить.

— Ты посеял горе, горе и пожнешь, лях. Душа твоя будет стонать от боли и мук, и нескоро придет радость, — продолжал старец, удерживая подле себя Ксению и по-прежнему отталкивая от себя шляхтича посохом. Владислав даже зарычал от ярости, что загорелась в нем, от подобной наглости.

— Ты ополоумел, старик?! Ты ведаешь, что я могу с тобой сотворить?!

— Врешь ты все, лях. Не сможешь ты старика немощного ударить, не позволяет голова и сердце. Много крови ты пролил, и немало еще прольешь на своем веку. Но льешь ее по правде своей, не от жажды наживы или от морока битвы. Не веришь мне, что я вижу тебя, душу твою вижу? Чую, что не велит тебе голова твоя словам моим поверить. Тогда вот тебе еще один мой сказ. Мученица покой нашла, не тревожь понапрасну душу ее. А вторая не сама ушла, Господь ее призвал. Нет греха в ее смерти, так и ты перестань мучить себя, — проговорил путник ошеломленному Владиславу, а после пустил вниз посох, устраняя преграду, позволяя ему забрать Ксению, прижать ее, дрожащую от страха, к себе. — Твоя она, пан ляшский. Радость твоя и горе твое. Твоей рождена была и твоей в могилу сойдет. Судьба решила так, а супротив нее не пойти.

Ксения уткнулась лицом в грудь Владислава, вцепившись пальцами в ткань его жупана. Она не видела, как подошел еще ближе старец, как занес ладонь над ней, качнув головой отрицательно на предупреждающий жест Владислава. И тот подчинился ему, не отрывая взгляда от его невидящих глаз, устремленных куда-то поверх головы шляхтича.

— Через муки пройдет, горемычная, недоля не оставит так легко веретена ее, — прошептал старик. — И твое веретено уже наготове у нее, лях. Скоро и за него примется! Но после радость будет. Много лада и радости, — он вдруг замолчал, а потом нахмурил седые брови, не отводя своего взгляда от нечто за спиной Владислава. — Гроза идет. Темная страшная гроза… Всех заденет… всех…