Марина Струк - Обрученные судьбой

— Хлопу повезло ныне несказанно. Двор в стороне от основной дороги стоит, никто не заглядывал к нему давно — ни свои, ни чужие, да и пана над ним нет. Живи да радуйся, но нет же! Позарился на злато чужое! Вот и пришлось ему разума добавить плетьми, и сыну заодно, чтоб помнил этот урок еще долго. А тебе уроком будет их боль! И коли не поняла, то добавлю: в другой раз, Ксеня (а я очень хочу думать, что этого раза не будет!), я заставлю тебя смотреть на наказание по твоей вине, да так близко, чтобы запах крови почуяла! Чужая боль будет наказанием твоим!

Ксения отшатнулась от него, испуганно, и он сначала шевельнулся было к ней, но после не стал ее удерживать, позволил отвернуться от него.

— Я все равно убегу от тебя, лях! Нет мне иного пути, — вскрикнула Ксения. — Коли задумал свершить то, что гордыня и ненависть тебе шепчет, нет мне пути иного!

— А ты свободна и ныне, панна, идти, куда желаешь! — громко воскликнул Владислав за ее спиной, а потом вдруг вскочил на колени, схватил ее за локоть и развернул к себе лицом, заставляя взглянуть в свое лицо. — Ты ведаешь, панна, что творят с бабами, что в руки попадают чужие? Ведаешь ли, что такое, когда тебя берут против воли твоей, силой берут, не лаской? Да не один и даже не трое, а десяток и более! Я сдерживаю своих людей, чтобы бабу твою не трогали, лишь бы не видела ты этой грязи. И вчера на дворе холопском! А знаешь ли, нелегко это, когда перед глазами так и суетится юбка, когда она в руках твоих почти, а под тобой не было никого несколько недель и даже месяцев, когда привык брать, не раздумывая? Не знаешь! Убежит она от меня. Беги! Прямо из Тушина беги, к Москве беги, к отцу. Разве не это задумала, усыпляя меня своей покорностью, своим ответом? — он слегка встряхнул ее, перепуганную его неожиданный порывом, его злостью, что так и плескалась в его темных глазах. — Только до Москвы еще в руки чужие попадешь. И помоги тебе Господь, коли руки будут ляшские, ибо русские казаки непросто насилуют, Ксеня, не просто оставляют, если нет желания с собой тащить бабу для развлечения на очередной стоянке. Русские казаки, моя драга, поступают иначе — отрезают бабам грудь, уши и нос, ломают ноги и руки, выжигают на теле следы своих безумств. Я ведаю, что говорю тебе, ибо сам видел это своими глазами. А ныне еще раз говорю тебе — ежели думаешь, что такая судьба для тебя лучше, чем быть подле меня, то беги, Ксеня, я даже караулить тебя отныне не буду!

Владислав отпустил ее руку, высказавшись, и отвернулся от нее, пытаясь обуздать свою злость, что так и рвалась из груди. Ксения же, лишившись этой поддержки, пошатнулась и упала в траву. Ее голова шла кругом от представшей перед ее глазами картины, описанной Владиславом. Неужто способны люди на такие бесчинства? Отчего жестоки к своим же по духу и вере?

Ксения сплюнула в траву горечь, которой ныне был полон ее рот, и стала подниматься на ноги, борясь изо всех сил с дурнотой и головокружением. Она вдруг заметила прямо перед собой грязные босые ступни, толстый посох и подол некогда белой, а ныне грязно-серой от дорожной пыли холщовой рубахи, а потом медленно подняла вверх глаза и заметила, что над ней возвышается человек.

От неожиданности и испуга Ксения вскрикнула и опомниться толком не успела, как была легко, точно пушинка, подхвачена Владиславом с травы и поставлена за его широкую спину, прижата рукой к его крепкому телу. Уже из-за плеча шляхтича Ксения рассмотрела нарушившего их покой путника внимательнее. Длинные белые волосы, свободно ниспадающие на плечи, широкие борода и усы, холщовая рубаха, подпоясанная обрывком веревки. И глаза, так пугающие Ксению — с абсолютно белыми зрачками, заполняющими почти всю область глаз старика.

— Владек, он слеп, — тихо прошептала Ксения, легко касаясь напряженного плеча мужчины. Старик при этом перевел глаза с лица Владислава на нее, прятавшуюся за спиной у ляха, и она почему-то подумала, что, несмотря на свою слепоту, тот ясно видит и ее, и ляха, стоявшего перед ним, застывшего в немой угрозе. Но тот не отвел своего напряженного взгляда от лица старца перед собой, не выпустил из-за спины Ксению, по-прежнему удерживая ее рукой на месте. Ему не нравился этот старик, а еще более не нравился тот факт, что он, приученный своим опытом реагировать даже на самый тихий звук рядом, не услышал, как тот приблизился к ним да еще почти вплотную, что сторожевые не увидали его издалека и не подали сигнал.

— Мир вам, добрые люди! — проговорил старик, улыбаясь, облокачиваясь на толстый посох, давая отдых усталым ногам. — Не дадите ли старцу утолить жажду да краюху хлеба? Господь и все святые да не оставят вас своей милостью за вашу доброту.

— Надо подать, Владек, — снова отозвалась из-за плеча Ксения. Хотя ее пугал этот странный, возникший словно из ниоткуда старец, ее почему-то не покидало ощущение, что она некогда уже встречала его. — Надо подать человеку.

Владислав в очередной раз окинул взглядом слепца, а после хмуро кивнул, соглашаясь, и Ксения перевела дух, даже не сознавая, что стояла, затаив дыхание все это время, ожидая ответа от него, опасаясь, что он прогонит прочь просящего о милости. Она быстро развернулась и побежала к лагерю, на ходу призывая Марфу, подскочившую на ноги при ее крике с травы у колес возка. Но в лагерь не пошла, воротилась с половины пути, движимая любопытством.

Она помнила, как к ним вотчину когда-то, еще до Смуты, заходили за милостыней такие же путники, бродящие по земле Русской от обители к обители, от скита к скиту. Тогда еще не верили в их слова, сулящие скорый приход беды на Москву и ее земли, что пророчествовали некоторые из них и призывали покаяться. Что же скажет этот старец? Быть может, поведает, когда со Смутой будет покончено на Руси, и наконец-то покойно и вольно станет жить русскому человеку?

Ксения присела подле Владислава, что сидел на корточках и внимательно наблюдал за стариком, расположившимся на траве, вытянув ноги вперед. Она оглядела старца, но кроме посоха, что лежал рядом с ним, ничего из имущества не заметила, даже сумы, что обычно носили путники при себе, пускаясь в дальний путь. Она перевела взгляд на Владислава, что по-прежнему хмурил лоб, и поняла, что он тоже подметил необычный вид странника.

— Куда путь держишь и откуда идешь, старик? — спросил шляхтич, и старец повернул к нему лицо, словно всматриваясь в него своими невидящими глазами. И снова Ксения поежилась от какого-то смутного страха, что тревожил ее каждый раз, когда она видела эти страшные глаза.

— Иду я с той стороны, — махнул старик рукой, не отводя глаз от лица Владислава. — А направляюсь я в монастырь Троицкий.

— Неужто? — деланно изумился Владислав. — Так можешь не ходить туда. Не пройти тебе, в осаде он уж почитай который год {2}.