Роберта Джеллис - Гобелены грез

— Воин мне понадобится со временем, сын мой, но сейчас я хочу покончить с этим дельцем. Я стар, но, надеюсь, от старости не поглупел, и, считаю, ты достаточно молчал об этом, не желая беспокоить меня. Ты все еще полагаешь, что добьешься в этом успеха?

Хью ответил с некоторой горечью:

— Нет, отец.

— Самообман в мирских делах, особенно когда вызван добрыми побуждениями, не является грехом, но он может породить излишние страдания. Твои переживания из-за семьи сэра Вальтера еще не все, что мучает тебя, сын мой?

— Нет, отец, — признался Хью со вздохом, — но говорить о другом мне кажется бесполезно. — Затем он улыбнулся. — О, нет. Я знаю ваш ответ наперед. Я достаточно часто его слышал: «Чем больше умов решают задачу, тем больше шансов на то, что она будет решена. А если все они помолятся, то им может быть даровано провидение господне». Но для того, чтобы решить мою задачу, понадобится не провидение, а сверхъестественное чудо, а я не выгляжу святым для божественного вмешательства, особенно в этом случае, так как виноват сам. Я заглянул слишком высоко, отец, и увидел женщину, которую желаю, но она далека, совсем далека от меня.

Слушая, как Хью описывал ревность родных сэра Вальтера, Тарстен старательно обдумывал, а не поднять ли вопрос о происхождении Хью. Теперь он спросил:

— Потому что ты можешь быть незаконнорожденным?

— Могу быть? — переспросил Хью. — Но я считал, что моя мать искала приют в Дареме, так как была отвергнута собственными родителями. Из этого я предположил, что она испытывала трудности с… каким-то человеком, который по происхождению был ниже ее.

— Хью! Кто тебе сказал об этом? — Тарстен выглядел потрясенным.

— Я не знаю, отец, — ответил Хью. — Я… мне кажется, всегда это знал. Моя мать могла…

— Тебе еще не было и одного дня от роду, когда твоя мать вверила твою судьбу Святому Георгию в церкви Дарема, — резко оборвал его Тарстен. — А спустя полчаса умерла. Она ничего не могла тебе сказать, да и мне сказала мало — твое имя, и только. "Хью, Хью… ", — все время повторяла она, а затем: «Заботься о нем», на что я с радостью дал обещание и еще: «Сами, сами». Я старался объясниться, но она не могла понять, а только плакала и говорила «сами». Тогда я повторил обещание.

— И вы, несомненно выполнили его, — сказал Хью, резко поднимаясь и обнимая своего опекуна.

Тарстен поднял голову и поцеловал Хью, но затем вздохнул.

— Я всегда любил тебя, и моя забота о тебе, не является заслугой. В самом деле, мне иногда хотелось вновь пережить те чувства, какие испытывал, когда вынимал тебя из купели и выносил на своих руках из церкви, давал сосать свой палец пока не нашел для тебя кормилицу… Хью! Это была безумная женщина!

— Моя кормилица? Я вряд ли смогу вспомнить ее.

— Но, может быть, именно она выдумала эту историю. Может быть, я сказал ей, что твоя мать была леди, желая обеспечить за тобой надлежащий уход, и… Да, сейчас припоминаю, она спросила, заберут ли тебя от нее или ей пойти с тобой, когда придет твой отец. Должно быть я пояснил, что не знаю, кто он…

— И, вероятно, она сочинила историю вдобавок к словам, которые вы слышали.

Но, говоря это, Хью улыбался. Затем вновь поцеловал Тарстена и добавил:

— Не смотрите так горестно, отец, умоляю вас. Ничего плохого не сделано. Надо всегда предполагать худшее — это спасло меня от несбыточных мечтаний и тщеславия.

Тарстен медленно покачал головой.

— Ты не понимаешь, Хью. Может быть, я сделал тебе большое зло, очень большое зло.

— Вы сделали мне только добро, — неистово убеждал его Хью.

Тарстен опять покачал головой, не изменив своего убеждения.

— Я говорил себе, что у меня не хватало времени искать твоего отца или даже узнать поподробнее о матери, но, боюсь, не это было действительной причиной. Не пожелал ли я в глубине души сохранить тебя для себя самого? Что плохого случилось бы, задержись я в Дареме на денек-другой. Но я исчез на следующий день, унося тебя с собой…

— Отец, — нежно проговорил Хью, беря за руку Тарстена и сильно ее сжимая, желая привлечь внимание старика, — вы не скрыли свое имя, сказав его сестрам. Вы знаете, что если бы кто-либо расспрашивал о моей матери, то сестры направили бы его к вам в Йорк. А это совсем недалеко. Значит, никто не приходил с расспросами и ваше желание сохранить меня, — за что я больше всего благодарю Господа, — не могло принести мне вреда. Скорее всего, история, придуманная кормилицей, правдива.

Тарстен вздохнул.

— Может быть, и так. Конечно, ты мог родиться вне брака, освященного церковью, в чем я все же не совсем уверен, так как сестры говорили будто твоя мать настаивала на том, что ее муж придет за ней.

— Но никто не пришел, и, может быть, произнося «муж», она тем самым нашла легкий способ как оградить себя от увещеваний сестер, не желавших повторения греха.

На этот раз Тарстен улыбнулся.

— Если бы ты посвятил себя церкви, из тебя получился бы ловкий защитник дьявола. В самом деле, до тех пор, пока я не отбыл во Францию, не было никаких расспросов и, возможно, в самом деле твоя бедная мать была обманута. Если это так, то благодаря милосердию Господа она никогда не узнала об этом. И все же, я не думаю, что твой отец был простой крови. У твоей матери были деньги, и она расплатилась с сестрами настоящими серебряными монетами. Она также пыталась что-то сказать мне, находясь при смерти, сказать что-то очень важное. Я знаю, тебе частенько досаждали фамилией Лайкорн, но, думаю, здесь есть какой-то смысл. Она так боролась за жизнь — никогда не видел столь отчаянной борьбы. Я хотел прочесть предсмертную молитву, но она не желала слушать, пока по слогам не произнесла сначала «лай», а затем «корн».

— Судя по всему, она храбрая леди, — сказал Хью, несколько польщенный. Он не мог испытывать горя о той, кого никогда не знал, но зато теперь мог гордиться смелостью своей матери. — Сожалею, что никогда не спрашивал о ней раньше, однако я чувствовал, что подобные вопросы не будут встречены с радостью. Она согрешила…

— Хью! Здесь судить Богу, но не нам. Разве Христос не простил женщину, поняв суть прелюбодеяния, и не сказал, что только безгрешный может бросить в нее камень? — затем он погладил руку Хью. — Садись, сын мой, и закончи свою трапезу, — и когда Хью повиновался, продолжил. — Я также совершил промах в этом деле, посчитав, что ты не любопытен, так как не задавал вопросов. А, может быть, я не рассказал тебе ничего, не желая возбуждать твое любопытство, но одно важно: такая сильная борьба твоей матери за жизнь не могла не иметь цели. Именно это даже больше, чем слово «муж», заставляет меня верить в существование доказательств того, что ты не какой-то незаконнорожденный и что где-то есть род, к которому ты принадлежишь.