Мануэль Гонзалес - Любовь и чума

— Конечно, нет, — возразила девушка. — Но тем не менее я просила бы освободить Орселли, потому что у нас большая семья, которой придется умереть с голоду, отняв у нее единственную поддержку. Синьор Азан, вы имеете силу, и я умоляю вас возвратить мне брата, — закончила она.

— Я уже, кажется, сказал тебе, что это невозможно! — возразил нетерпеливо далмат. — Но я имею сострадательное сердце и потому сделаю, что могу. Ты бедна, и, чтобы не увеличить вашей бедности, я, пожалуй, не возьму с тебя подати за продажу цветов, птиц и лимонов. Я даже готов отдать тебе последнее, что имею, если ты пропоешь мне только одну из тех песен, которыми восхищаются все, слышавшие их.

Девушка кинула на него взгляд, полный негодования.

— Как?! Вы предлагаете мне петь? Когда мой брат страдает и взывает к нам из глубины какой-нибудь подземной тюрьмы. О господин Азан, как же вы злы и бессердечны!

— Хорошо сказано, дитя мое! — воскликнул с восторгом Доминико — Ты вполне достойна называться сестрой Орселли ле Торо… Ты славная и честная девочка!

Толпа присоединилась к похвалам рыбака, и на Беатриче посыпались комплименты за ее смелость и ум.

Далмат побагровел от гнева, убедившись, что все присутствующие расположены к нему крайне враждебно. Хотя Иоаннис и не боялся ничего, но ему было досадно, что приходится выглядеть посмешищем глазах народа, получив отказ от ничтожной птичницы.

Злоба брала в нем верх над хитростью и осторожностью, и он снова прикоснулся жезлом к плечу девушки.

— Да, бунтовщица, — проговорил Иоаннис голосом, дрожавшим от бешенства. — Ты действительно достойная сестра Орселли ле Торо, и Доминико прав в этом отношении. Ты оскорбляешь сенат. В лице его офицеров и агентов, я должен бы приказать моим сбирам арестовать тебя и отправить к твоему брату, но я великодушен и отношусь снисходительно к твоему безумству.

Затем, обернувшись к толпе, он добавил:

— Знайте все, что я увеличиваю подать с торговли рыбой и другими продуктами по приказу светлейшего дожа, Виталя Микели. Мне предписано не слушать никаких просьб, презирать угрозы и сломить всякое сопротивление. Вы теперь предупреждены, и я советую вам повиноваться беспрекословно.

Беатриче заметила, что рыбаки и торговцы оробели, и задавала себе вопрос: неужели они испугались грозного вида далмата? Впрочем, вероятнее всего, что появление двадцати стрелков, остановившихся по другую сторону рынка, подействовало сильнее его аргументов и юпитеровской осанки.

Маленькая птичница, однако, была не расположена сложить так скоро оружие.

— Синьор Иоаннис, — сказала она, — вы напрасно выставляете дожа Виталя таким деспотом. Он никогда не был глух к страданиям народа, и некоторые даже удивлялись его милосердию… Нет, не он говорит вашими устами!

— Так ты, красавица, обвиняешь меня во лжи?

— Я никого не обвиняю. Но я уверена, что дож отказался бы наложить на нас новую подать, если б знал, как велика наша бедность.

— Ну а в ожидании этой счастливой перемены его образа мысли тебе все-таки придется платить подать.

— О нет! Могу заверить вас, что даже самому ловкому сбиру не найти в моем кармане ни одной монеты.

— Это ничего не значит, — возразил далмат, — твои цветы — те же деньги, и потому я возьму их.

— Мои цветы! — воскликнула с негодованием Беатриче. — Вы хотите отнять у меня цветы? И вы думаете, что позволю вам сделать это? О нет, господин Иоаннис, я готовила эти прекрасные букеты вовсе не для вашей милости.

Далмат сделал повелительный знак сбирам: но, видя, что те колеблются, так как были окружены громадной толпой, бросавшей грозные взгляды, он сам вырвал у певицы корзину с лимонами и бросил ее на землю, а затем начал топтать душистые цветы, приговаривая насмешливо:

— Какое счастье! Мы разгуливаем сегодня по цветочному ковру, подобно дожу, когда он венчался с Адриатикой.

Беатриче, у которой захватывало дух от негодования и горя, нагнулась, чтобы подобрать несколько роз, избежавших уничтожения. Но Иоаннис вырвал их у девушки и украсил ими свой черный берет.

Доминико побледнел от бешенства, но, опасаясь, что товарищи, которые были все без оружия, не поддержат его, решил сдержать свой гаев, чтобы выручить Беатриче.

— Так как нам противиться нельзя, то постараемся поскорее удовлетворить сборщика, — сказал он, обращаясь к присутствующим. Кто из вас, — продолжал он, — поможет мне заплатить подать за эту бедную девочку? Смотрите, я подаю вам пример!

Говоря это, гондольер вынул из кармана две монеты и бросил их в корзину, валявшуюся у ног Азана посреди затоптанных им цветов.

Нашлись люди, решившие последовать его примеру, но сборщик остановил их словами:

— Стойте, добрые люди! Не будьте так расточительны… Чем платить за других, лучше платите, что следует, за себя.

— О! О нас-то вы не заботьтесь! — отозвался Доминико, показывая ему свои сжатые кулаки. — Мы еще в силах отстоять свои корзины с рыбой. Мы не дадим себя в обиду, но Беатриче нужно помочь, потому что она содержит больную мать и детей.

— Она должна сама заплатить за право торговли, — сказал твердо далмат. — А иначе я возьму ее птиц и запрещу ей торговать на рынке. Мне даны самые строгие приказания, и я не имею права не исполнить их.

Наступила грозная тишина. Раздражение присутствующих достигло высшей степени, и сбиры уже посматривали с беспокойством на видневшиеся вдали стрелы и копья наемных кандиотов.

Далмату же, очевидно, доставляло удовольствие поддразнивать народ. Он схватил одну из клеток с голубями и проговорил громко:

— Я справедлив, как закон, и продаю эти клетки с их пернатыми обитателями тем, кто захочет купить их. Клетки по шесть кватрино! Пользуйтесь случаем!

Никто не ответил, и Иоаннис продолжил:

— Шесть кватрино за клетку!.. Нет покупателей? Я сбавлю цену… Четыре кватрино!.. Три кватрино!.. Никому не угодно купить голубей? Тем лучше для них: я выпущу птиц на волю.

Беатриче вздохнула свободнее: она знала, что голуби вернутся к ней, если выпустить их.

Так и случилось. Сборщик приказал сбирам отворить клетки — и птицы полетели прямо к своей хорошенькой госпоже.

— Спустить соколов! — распорядился взбешенный Азан.

Сбиры поспешили повиноваться. Испуганные криками возмущенных зрителей, голуби поднялись в воздух, преследуемые соколами, и началась возмутительная сцена, при виде которой Беатриче пришла в неописуемый ужас. Соколы стали кружиться в воздухе, и бедные голуби падали один за другим, сраженные острыми клювами хищников.

Иоаннис следил за этой охотой с восторгом негодяя, ликующего при мысли, что его поступок вызывает немало слез, и его бесило только безмолвие зрителей.