Эльза Вернер - Проклят и прощен

— Да, я ссорилась, — с нескрываемым самодовольством сказала Эмма. — Вернее, мы оба ссорились.

В кабинете между тем надвигалась напророченная буря. Анна, также хорошо изучившая лицо Вильмута, видела, что произошло нечто из ряда вон выходящее.

— Что случилось, Грегор? — тревожно спросила она, как только они остались наедине. — Ты страшно расстроен, я это сразу заметила, когда ты вернулся.

Вильмут запер дверь, потом близко подошел к молодой женщине и без всякого вступления сказал:

— Я, встретился с Верденфельсом.

Анна немного изменилась в лице, но ответила с кажущимся спокойствием:

— В самом деле? Я слышала, что он до сих пор не покидал замка.

— Это он сделал сегодня и шел ко мне.

— К тебе?

— Это кажется тебе невозможным?

— Насколько я знаю барона — безусловно.

— А ты во всяком случае знаешь его лучше всех. Ты права: он шел не в качестве кающегося грешника; но я при этом узнал нечто странное. Ты недавно видела его и говорила с ним. Почему ты скрыла это от меня?

Беспощадная строгость вопроса пробудила в молодой женщине чувство собственного достоинства, и она с твердой решимостью подняла голову.

— Потому что я — больше не ребенок, обязанный давать отчет в каждом своем слове и поступке. Прими это к сведению, Грегор!

Вильмут вовсе не был склонен отказаться от своего неограниченного влияния, но увидел, что здесь предел его воли, и смягчил суровый, повелительный тон.

— Так ты отказываешься дать мне эти сведения?

— Если ты желаешь получить их, не отказываюсь.

— В таком случае, где и как произошла эта встреча?

— Случайно. Это было в тот день, когда мы ездили в Маттенгоф. Ты остался возле упавшей лошади, а я поспешила к дому лесничего, чтобы послать тебе помощь. По дороге туда я встретила Рай... барона Верденфельса.

— И тогда он, вероятно, узнал, что ты овдовела? — насмешливо сказал Вильмут. — Этим объясняется его внезапное появление.

Молодая женщина тихо, но решительно покачала головой.

— Ты ошибаешься, он не меня ищет. Но если он хочет попытаться опять сблизиться с оттолкнувшими его людьми... Грегор, ты всемогущ в своем приходе и во всей окрестности, одно твое слово подаст сигнал к войне или миру. Неужели ты, как прежде, отнесешься к Верденфельсу с непримиримой враждой? Неужели опять по твоему приказанию все отвернутся от него? Ты — священник, твой сан обязывает и требует от тебя примирения и прощения. Будь же сострадателен!

Голос молодой женщины дрожал, когда она страстно произносила слова мольбы, но именно эта мольба пробудила в Вильмуте еще большую жестокость.

— Не хочешь ли ты учить меня обязанностям священника? — холодно спросил он. — Я требую от виновного подчинения моему приговору, полного подчинения; только тогда может идти речь о примирении, не раньше!

— Ты презираешь его, — тихо сказала Анна.

— Нет, я призван судить его; если же он не признает моего приговора, тем хуже для него.

Молодая женщина понимала, что всякая попытка смягчить этого человека будет напрасна. Она отвернулась и опустилась на стул у письменного стола.

После минутного молчания Вильмут подошел и, положив ей руку на плечо, медленно спросил:

— А ты, Анна? Поборола ли ты наконец эту несчастную любовь? Или же я должен опять взывать к памяти прошлого? Должен ли я тебе напомнить день, в который...

— Нет, нет, молчи об этом! — в ужасе перебила она. — Ведь ты знаешь, что причина, разлучившая меня с Верденфельсом, существует и теперь... в полной силе.

— Да, существует! — подтвердил Вильмут, — и горе ему, если он попытается коснуться этого! Я сумею защититься от него.

На губах Анны мелькнула не то презрительная, не то болезненная улыбка.

— О, конечно! Ты уже однажды доказал это и был прав; однако с тех пор я страшусь твоей защиты.

— Но тогда только моя защита и спасла тебя. Не будь меня, этот Верденфельс добился бы своего, несмотря на все, что случилось. Ведь ты — только женщина и... любила его.

— А ты, Грегор, — жестокий судья во всем, что касается любви, которой ты никогда не знал и, не испытал.

Вильмут скрестил руки на груди, и на его лице снова появилось выражение гордого и холодного самодовольства.

— Ты в этом уверена? — спросил он.

— Вполне. Ты ничем не жертвовал, произнося священный обет. В твоем сердце нет места для любви.

— Да, для любви места не оказалось, но искушение было очень сильно, а для священника страсть к женщине — преступление. И я не избежал той борьбы, с которой каждому приходится сталкиваться раз в жизни, но оказался победителем.

— И ты любил, Грегор? — воскликнула Анна, в безграничном удивлении поднимаясь с места. — Я никогда не считала это возможным и хотела бы знать женщину, сумевшую внушить тебе такое чувство.

Холодный взор пастора остановился на прекрасном лице и золотистых волосах Анны, но не выдавал ни малейшего волнения.

— Ты знаешь ее, — ответил он. — Неужели ты думаешь, что я отпустил бы тебя тогда из-под верной защиты пастората, если бы разлука не была вызвана необходимостью?

Молодая женщина побледнела.

— Разлука со мной? Не может быть, чтобы ты говорил серьезно!

— Почему же нет? — спросил Вильмут с прежним невозмутимым хладнокровием. — Ты выросла под моим присмотром, и я в продолжение многих лет думал, что я — только твой учитель и защитник. Но в один роковой день я открыл, что стою на краю пропасти, и почувствовал, что земля уходит из-под моих ног. Я потому остался победителем, что не хотел поддаваться слабости, что у меня достало мужества самому вонзить нож в рану, не обращая внимания на мучительную боль.

Я отвез тебя к старушке Гертенштейн, путешествие которой на несколько месяцев разлучило нас и дало твоей судьбе другое направление. Я знаю, ты никогда не простишь мне, что когда наступила та катастрофа, я воспользовался твоим отчаянием, твоей полной безучастностью ко всему, чтобы заставить тебя решиться на брак с президентом.

Да, этот брак был делом моих рук, но мое собственное сердце было при этом разбито, растоптано в прах. И разбитое сердце не помешало мне принудить тебя к этому браку, обвенчать тебя с другим и призвать на вас Божье благословение.

Анна не проронила ни слова, со страхом и удивлением глядя на человека, который разбил собственное сердце так же хладнокровно и безжалостно, как и судил других. Хотя в каждом его слове сказывалось торжество одержанной победы, но голос звучал так спокойно, словно целое столетие отделяло его от той борьбы.

— Теперь я поборол и похоронил эту слабость, — продолжал Вильмут, — иначе ты никогда не узнала бы о ней. Но я хотел на своем примере показать тебе, что могут сделать сила воли и сознание долга. К тому, что заставил меня сделать мой долг, тебя должна принудить виновность того человека. «Если глаз твой соблазняет тебя, вырви его!» — сказано в Писании. Я следую этим словам; поступай так же и ты.