Кэтрин Сатклифф - Одержимое сердце

— А вы были когда-нибудь влюблены, лорд Малхэм?

Я ждала ответа, нетерпеливая, как дитя, стараясь не обращать внимания на его красивый рот с дразняще приподнятыми уголками.

При мягком свете камина черты его лица смягчились, и он выглядел молодым и необычайно привлекательным.

— Ну?

— Да, — ответил он наконец.

— Кто она?

— Мне говорили, что ее имя Мэгги.

— А вы сами не помните? Николас покачал головой.

— Откуда же вы знаете, что любили ее?

— Потому что я все еще люблю ее. Вы находите это странным? Я тоже. Я не понимаю, как могу любить женщину, лицо которой не могу вспомнить. А вы это понимаете?

Он смотрел на меня загадочным взглядом. Я отвела от него глаза и, глядя в огонь, несколько минут обдумывала эти слова. Наконец сказала:

— Думаю, я могу и попытаюсь объяснить. Мне было восемь лет, когда умерла моя мать. Я очень ее любила и все еще глубоко люблю. Но, когда пытаюсь воскресить в памяти ее лицо, не могу этого сделать. Ее черты забыты мною. Не могу вам сказать, какого точно оттенка были ее волосы или какого цвета глаза. И звук ее голоса для меня тайна. Но я помню, что она заставила меня почувствовать: при ее жизни я была счастливой и довольной и… живой. И это остается с нами навсегда. Каким-то образом эти чувства делают нас такими, как мы есть. Разве не так?

Когда он снова поднял глаза на меня, в них было мечтательное выражение.

— Должно быть, Мэгги любила вас, — сказала я, — ведь она подарила вам Кевина.

В сердце моем поселилась робкая надежда. Движимая все еще живой любовью к нему, я заметила, как все мои чувства пробудились, что они затрепетали, как живет и трепещет пламя в камине. Очень медленно его рука потянулась к моей и коснулась ее. Его пальцы нежно обвили мои запястье, он поднял мою руку и прижал мою ладонь к своей колючей щеке.

— Ариэль, — прошептал он. — Исцелите меня.

Я склонилась к нему:

— Как? Скажите мне как, и я это сделаю, милорд.

— Изгоните мои кошмары, заставьте их исчезнуть.

— О каких кошмарах вы говорите? Может быть, если вы попытаетесь противостоять им…

— Огонь… Пожар…

— Вам снится огонь? Тот самый пожар, что убил вашу жену?

— Я вижу, будто бью ее. Она падает и больше не поднимается.

Николас отвернулся, но не отпускал моей руки и продолжал нежно дышать мне в ладонь. Потом легонько коснулся ее языком. Любовь, которую я питала к Николасу, была столь сильной, что от этого прикосновения меня пронзила боль. И вдруг я осознала нечто ужасное: что мне все равно, действительно ли он убил жену, поднял ли он на нее руку и нанес ли ей этот роковой удар. Я все равно любила его.

Устыдившись собственной слабости, я отвела глаза.

— Ариэль? — Его дыхание коснулось кожи у моего виска. — Посмотрите на меня.

Я не могла на него смотреть: я бы выдала себя.

— Ариэль…

«Не прикасайся ко мне, — думала я, — не говори со мной, не смотри на меня…» Он прижался к моей щеке щекой. Боже, о Боже, что со мной будет?

— Не отворачивайтесь, — сказал он, — вы нужны мне, вы единственная, кто не смотрит на меня с осуждением. Вы и Кевин. Не знаю, что я делал до того, как вы здесь появились. Что бы со мной сталось, если бы вы меня покинули?..

Все это было произнесено низким взволнованным шепотом, обдававшим меня теплом, возбуждающим и влажным, как летний туман. Потом так же стремительно Николас отстранился.

Из-под ресниц я наблюдала за ним: как он склонился над огнем и протянул к нему руку.

— Я попросил слишком многого, — сказал он наконец. — Простите меня. Вы приехали в Уолтхэмстоу, чтобы позировать мне, и ни для чего больше. Вы и не должны вникать в мои проблемы. И я не должен вас просить об этом.

— Но явсе равно уже ввязалась в ваши дела, — ответила я. — Возможно, я помогла бы вам, если бы только знала как. Если бы я понимала все…

— Что тут понимать? Я теряю рассудок, когда у меня случаются приступы ярости, и в таком припадке я убил свою жену.

— Но ведь вы не помните, как убили ее.

— Я помню, что ударил ее.

— Разве она умерла от этого удара? Вы точно это помните?

Он покачал головой.

— Те немногие воспоминания, которые я сохранил, никогда не бывают отчетливыми и яркими.

Я повернулась и посмотрела на Джима, молчаливо сидящего в углу.

— Вы сказали, что в течение нескольких недель после несчастного случая милорд вообще ничего не помнил?

— Даже своего имени, мисс.

— Но в конце концов вспомнил. Джим кивнул.

— И все же не помнил, что произошло по пути в Йорк?

— Не помнил даже, что ехал туда. И не знал об этом, пока не вернулся в Уолтхэмстоу. Его мать, док и Адриенна сказали, что он поехал повидаться с невестой, чтобы позаботиться о последних приготовлениях к свадьбе.

— Значит, он не помнил и Джейн? Николас сказал:

— Когда я в первый раз увидел Джейн, она была мне совершенно незнакома.

Джим некоторое время задумчиво молчал, потом сказал:

— Док называет это им…

— Амнезией?

Оба мужчины удивленно уставились на меня: —Да.

— И ваше воспоминание о ней так и не вернулось, милорд?

— Вернулось. За два дня до свадьбы. Голова моя болела, просто раскалывалась, как это часто со мной случается, а она вошла в комнату, где я сидел. Я поднял глаза, и на меня обрушился шквал воспоминаний.

— И вы вспомнили все?

— Нет, только ее, хотя тогда начали возвращаться временами и другие воспоминания — будто что-то вспыхивало в мозгу.

— У вас и теперь бывают такие проблески памяти?

— Они появляются и исчезают.

— И какие же они?

Его лицо приняло испуганное выражение. Продолжая смотреть на огонь, Николас сжал руки.

— Сначала это обычные нормальные воспоминания, или только кажутся нормальными, но через мгновение они меняются, становятся ужасными, чем-то таким, что может произвести только больной разум.

— Кошмары? И в какое время суток они у вас обычно бывают? — спросила я.

— В любое — и днем, и ночью.

— Есть у них какой-нибудь порядок? — продолжала расспрашивать я. — Вы знаете заранее, когда они появятся?

Подавшись вперед, опираясь локтями о колени, Джим сказал:

— Иногда бывает несколько хороших дней, потом наступают эти странные «настроения», и милорд начинает все забывать. И жалуется на головную боль и кошмары.

— Вы пытались лечиться от головной боли, милорд?

— Нет, никогда.

— Если не считать стаканчика-другого шерри, — поддразнил Джим добродушным тоном.

— Да, — ответил Ник, улыбаясь другу, — кажется, я питаю слабость к этому лекарству. Верно? Но это единственное, что прекращает и головную боль, и кошмары.

Мы замолчали и теперь слушали только потрескивание дров в камине. Скоро Николас поднялся с места, протянул мне руку и помог встать. Взяв мой плащ, он набросил его мне на плечи.