Кэтрин Сатклифф - Одержимое сердце

Я оглядела приятную, но пустоватую комнату. Коттедж был, без сомнения, старым, если судить по остаткам каминной полки в центре комнаты. Но много лет назад домик перестроили и открытый очаг заменили камином с каменной трубой.

— Возможно, мисс Рашдон захочет выпить вина, — сказал Николас.

Джим поспешил выполнить распоряжение хозяина.

Поднеся кружку ко рту, Николас сказал:

— Вы пришли умаслить меня и заставить вернуться домой, мисс Рашдон?

— Нет, сэр.

— Значит, чтобы убедить меня в том, что я сумасшедший.

— Нет.

— Возможно, вам нравится бродить ночью на холоде в легком плаще?

— Сэр, — сказала я, — эта одежда — все, что у меня есть.

— Весьма прискорбно. Мы должны что-то сделать для вас.

— Это означает, что вы хотите прибавить мне жалованье?

— Нет. — Николас помолчал, потом предложил: — Идите сюда и сядьте рядом со мной.

К моему смущению, он пристально смотрел на меня темными прищуренными глазами и хмурился.

— Внезапно вы настроились против меня? Возможно, теперь вы убедились, что я безумец?

— Безумец — слишком сильное слово, милорд. Мне кажется, оно звучит слишком мрачно.

— Ах! А как насчет сумасшедшего, умалишенного, слабоумного, психа, идиота? А?

— Слово «идиот» означает отсутствие умственных способностей. А у вас с этим все в порядке.

— Ну, тогда, может быть, вы назовете меня чудаком, странным человеком.

Кивнув головой, я сказала:

— Да, это, пожалуй, подходит больше. Одарив меня улыбкой, он поднял кружку, салютуя, и сказал:

— В таком случае с этой минуты мы будем считать меня чудаком.

Джим подал мне кружку пряного вина. Я грела пальцы о кружку, держа ее в обеих руках. Но не села рядом с милордом Уиндхэмом. По правде говоря, я не доверяла себе, я боялась сесть так близко к нему. То, что он так внимательно, так оценивающе оглядывал меня, сбивало с толку и действовало мне на нервы.

Должно быть, Джим заметил мои колебания, потому что торопливо взял вилы и грабли со скамеечки рядом со мной и положил их на пол за моей спиной.

— А теперь, мисс, присядьте и согрейтесь как следует. Мне надо кое-что сделать, а, кроме меня, милорду здесь поговорить не с кем. Пока милорд не пришел, я был здесь один-одинешенек.

Николас поднял кружку с вином и продекламировал:

И если праздно на склоне дня

Усядется твой супруг у огня,

Возьмет он шило, грабли и вилы,

Над ними трудится что есть силы,

Над ними колдует и их полирует.

Поставив со стуком свою кружку, Джим присоединился к декламации:

Ярмо и вилы, и грабли готовь,

Не бойся бейлифа,

Пусть смотрит на них,

Пусть бродит рядом,

Не дрогни под взглядом,

Потом на досуге

И вилы, и плуги

Ты будешь держать

И полировать

На склоне дня

В тиши у огня!

— Ха! — воскликнули они в один голос и, откинув назад головы, опорожнили свои кружки.

Я рассмеялась, находя их поведение по-мальчишески озорным.

Отерев губы тыльной стороной руки, Николас оттолкнул свой стул и подошел ко мне.

— О, Джимми, посмотри! «Смех ее как музыка…» Правда, я еще ни разу не слышал… как она смеется… а может быть, и слышал. Не могу вспомнить.

Они снова разразились смехом. И я подумала:

«Боже, теперь их не оторвешь от кружек!» Николас снова опустился на стул, хлопнул себя по колену и сказал:

— Идите сюда, мисс Рашдон, и сядьте рядом. А то вы сидите там, неподвижная и молчаливая, как сфинкс. Неужели вы никогда не видели человека, наслаждающегося выпивкой? Вы это не одобряете?

— Нет, милорд.

— Может быть, вы считаете, что человек моего положения не должен этим злоупотреблять? — с вызовом спросил Николас.

— Вы имеете все права, сэр. И все же вам следовало бы говорить потише, чтобы ваш брат не нашел вас.

Его брови взметнулись вверх.

— Джимми, кажется, в наших рядах появилась дуэнья, чтобы следить за нашей нравственностью.

— В таком случае выпьем за дуэний с зелеными глазами! — ответил верный Джим, и они снова выпили.

Еще раз качнувшись на стуле, Николас устремил на меня взгляд, и, заметив его очевидный интерес к себе, я вспыхнула. Не могу сказать, что мне это было неприятно. О Господи! Вовсе нет! Просто это меня смущало. Я, честно говоря, не привыкла к такому откровенному разглядыванию. Он разглядьшал меня, как гончая лисицу: в глазах его я заметила особый блеск, а зубы его были обнажены в улыбке.

— Скажите мне, — внезапно обратился он ко мне, — где вы были сегодня вечером, мисс Рашдон?

— В Малхэме, — ответила я, глядя в свою кружку.

— Что? Говорите глядя прямо на меня, мисс Рашдон. Ну! Вот так! Повторите, что вы сказали.

— Я была в Малхэме, сэр.

Он сжал губы, как мне показалось, гневно, потом спросил:

— Вы не рассказывали мне про какого-то пастуха, которого сразили наповал своими чарами?

— Нет, сэр. Нигде и никогда я не пользовалась своими чарами против сына пастуха.

— Но ведь вы, кажется, говорили, что вы влюблены в него.

— Нет, не говорила.

— В таком случае, значит, мне это пригрезилось.

— Безусловно.

— А вы были когда-нибудь влюблены, мисс Рашдон?

Я едва заметно кивнула и снова принялась за свое вино.

Стул стукнул об пол, когда он поднялся на ноги, отодвинув его. Николас сделал два стремиельных шага ко мне, схватил меня за запястье и поднял со скамейки. Я молча подчинилась. Он потащил меня к камину, где было светлее. Нажав на мое плечо, он вынудил меня сесть, и я опустилась на пол, подогнув под себя ноги. Николас последовал моему примеру и сел рядом, обхватив рукой колено.

Улыбнувшись, я сказала:

— Лорд Малхэм, мне кажется, чувствует себя лучше. Теперь он готов пошалить.

— Прошу не путать — это лорд Малхэм, пустившийся в странствие на всех парусах, — возразил он. — Но это так, к слову. Я задал вам вопрос, мисс Рашдон, но вы, если не ошибаюсь, уклонились от прямого ответа. Вы когда-нибудь были влюблены?

Я оглянулась вокруг в поисках Джима.

— Ведь это очень личный вопрос, вы не находите? И не предназначен для чужих ушей.

— Считайте, что он просто чурбан с глазами, и не обращайте на него внимания.

Он подмигнул мне и улыбнулся.

Глядя в серые глаза, при виде которых у меня занимался дух, я тихо ответила:

— Да, милорд Малхэм, я была влюблена.

Он смотрел на мой рот, и веки его слегка опустились, прикрывая глаза.

— А теперь моя очередь, — сказала я, и глаза его теперь смотрели прямо в мои.