Эльза Вернер - Два мира

— Если вы не можете поверить в меня, Герман, то, действительно, лучше не производить опыта.

— Да, я не верю в тебя, Алиса! Вы, дети золота, вообще не можете любить, у вас еще в колыбели вынимают из груди теплое человеческое сердце, вам с самого раннего детства внушают, что все на свете продажно: счастье, любовь, честь, достоинство. Так принято в вашем свете, а потому я возьму себе жену из другого мира. Она должна обладать мужеством и любовью, как маленькая Траудль, смело идущая за своим избранником в далекую чужую страну, навстречу опасностям и лишениям. Такую жену можно любить, молиться на нее и с радостью отдать за нее жизнь. Ты же ищешь в муже зависимую от жены и подчиненную ей личность, а я не хочу и не могу быть таким. Прощай!

Зигварт повернулся и направился к двери. Алисе хотелось удержать его — ведь в эту минуту решалась ее судьба, но она не произнесла ни слова. Дверь закрылась, и она осталась одна.

Когда через некоторое время Морленд вошел в комнату, Алиса все еще сидела на том же месте и, казалось, даже не заметила прихода отца.

— Что такое? — спросил он, с удивлением оглядываясь, — ты одна, где же Зигварт?

— Ушел, — холодно ответила Алиса, не поднимая глаз.

— Ушел? Разве он не говорил с тобой?

— Говорил. И даже удивительно откровенно! Он не хочет быть мужем своей жены.

Американец ошеломленно смотрел на дочь, ничего не понимая.

— Я говорю серьезно, — продолжала Алиса. — Он не хочет. Мне кажется, судьба избавила нас от величайшей глупости, которую вы собирались сделать. Мне не справиться с этим человеком, да и тебе тоже. В конце концов, так, может быть, и лучше. А теперь ни слова об этом, дело кончено.

Однако ее отец не считал вопроса решенным и его настроение вылилось в такой форме, которая совершенно противоречила его обычному спокойствию. Он был вне себя.

Алиса слушала его, не прерывая и не возражая ни слова, она словно очнулась лишь тогда, когда он вынул из кармана какую-то бумагу и произнес:

— Я только что получил телеграмму, которая поставила бы нас в большое затруднение. Бертольд опомнился-таки в последнюю минуту. На, прочти!

«Выезжаю немедленно. Завтра рано буду в Берлине. Согласен на все. Бертольд», — прочла телеграмму Алиса и, с громким презрительным смехом скомкав ее и бросив на ковер, воскликнула:

— Он полностью мне подчиняется, позорно предавая отца, между тем как тот, другой…

Она замолчала при воспоминании, как «тот, другой» только что стоял перед ней, вступаясь за честь Равенсбергов, в глазах окружающих вовсе не касавшуюся его.

Морленд между тем овладел собой и спокойно спросил:

— Что же ты думаешь делать теперь? Бертольд принял наши условия, и нам тоже придется держаться их.

— Само собой, папа! Ты поедешь в Нью-Йорк один, а я останусь здесь, со своим супругом и повелителем.

— Алиса! — он пристально посмотрел на нее и увидел в ней что-то такое, чего до сих пор не замечал.

— Прошу тебя, оставь меня одну, — прервала она. — Мое решение твердо. Я остаюсь графиней Равенсберг, но… Оставь меня одну, папа!

Морленд повиновался. Он привык переживать все один и не хотел отнимать у дочери это право.

Оставшись одна, Алиса быстро подошла к двери, заперла ее на ключ и безумно, судорожно разрыдалась. Она знала, что человек, которого она любила несмотря ни на что, был потерян для нее навсегда, и все-таки не позвала его обратно, но теперь, когда он ушел, в ней проснулось сердце женщины, жаждавшей любви и счастья.

Увы! Было слишком поздно!

Глава 16

После отъезда Бертольда в Равенсберге воцарилась невыносимая, жуткая атмосфера. Ни для кого не было тайной, что Бертольд скорее всего немедленно последовал бы за женой и что только авторитет отца удерживал его в имении. Столкновение между отцом и сыном было неизбежно, но последний предпочитал пока избегать его. Когда однажды граф вернулся с охоты, ему доложили, что молодой граф получил из Берлина неожиданные известия и внезапно уехал, оставив письмо с разъяснениями.

Равенсберг даже не вспылил, а промолчал и заперся в своей комнате. Целые сутки никто не видел старого графа, а потом он вдруг назначил на третий день большую охоту и разослал массу приглашений. Все было организовано с шиком.

Гости начали съезжаться вечером накануне назначенного дня. Граф был один в своем кабинете и медленно ходил по нему, поглядывая на висевший на стене старый портрет одного из своих предков.

В старинных рукописях часто упоминалось о Кунце фон Равенсберге, которого боялись на много верст вокруг. Горожане не раз пытались восстать против него, но он смеялся над их высказываниями о правах и законах. Для него существовал единственный закон — его собственная воля. Наконец горожане соединились с крестьянами и осадили замок. Кунц понял, что дело принимает серьезный оборот, он укрыл свою жену и детей в надежном месте, а сам остался в замке, решив защищаться до последней капли крови. Замок был взят приступом, но его владельцу с несколькими верными слугами удалось спастись. Они долго мчались по лесам, преследуемые по пятам, но когда достигли реки, на которой едва держался лед, никто из слуг не решился последовать за графом, а на другом берегу его ждало спасение. Он не успел переправиться, как начался ледоход. Тогда Равенсберг бросился в пучину ломающихся льдин и утонул. Бурная, свободная жизнь, гордая и свободная смерть!

Так поступил предок графа Бертольда Равенсберга. Времена стали спокойные, мирные, и люди тоже. Теперь уже не сражались насмерть, а вели друг с другом переговоры. Так поступали и Равенсберги, и в этом была их гибель. Если бы теперь граф покорился этим золотым мешкам, как это сделал его сын, ему, пожалуй, дали бы отступного и угол из милости, чтобы он мог спокойно дожить свои последние дни… Спокойно? Суровые и мрачные глаза грозно и вопросительно смотрели на потомка… Нет! Нет!

Это «нет» было полно непреклонной решимости, являлось ответом на немой вопрос, почти клятвой. Пока еще в Равенсберге он господин, господином и умрет.

Слуга доложил о приезде архитектора Зигварта, граф молча кивнул головой, давая понять, что гость может войти, а когда тот появился в комнате, холодно произнес:

— Ты еще не уехал? Я думал, что ты уже давно в Берлине.

— Я вчера вернулся оттуда на короткое время, чтобы привести в порядок кое-какие дела и побывать у вас.

— Ты мог избавить себя от этой формальности, был же ты в Равенсберге, когда привез американцу известие о своей победе — о получении премии, а я узнал об этом из газет.

Зигварт понял упрек, но не защищался. Он смотрел на графа, стоявшего перед ним со своей обычной гордой осанкой, но и со следами мучительной внутренней борьбы. Он опустил глаза и тихо проговорил: