Эльза Вернер - Два мира

— Почему же нет, если она решилась на это?

— Вы не знаете жизни в девственных лесах. Начальники колоний и инженеры живут в глуши, в грубо сколоченных бараках, вдали от всякой культуры. Им приходится подвергаться всевозможным лишениям и опасностям, преодолевать различные трудности. Мужчинам это под силу, но молоденькая девушка не сможет жить в подобных условиях.

— С этим мирится жена любого переселенца, следующая за своим мужем. Баронесса Гельфенштейн кажется очень юной и нежной, но она вполне здорова и душой, и телом и притом нисколько не избалована. Она выросла в маленьком заброшенном «Совином гнезде» одна, со своим старым дедом, который едва сводил концы с концами. Тогда лесничий Гофштетер взялся за ее воспитание. Ей было пятнадцать лет, когда он дал ей в руки ружье и научил стрелять. Может быть, ей скорее подойдет жизнь в лесах, чем берлинские салоны.

— Неужели вы считаете Гунтрама эгоистом, способным принять жертву? — воскликнула недовольным тоном графиня.

— Это не эгоизм и не жертва. Если двое людей любят друг друга всем сердцем, то один охотно и с радостью разделит судьбу другого. Я потребовал бы от своей жены того же самого, или… отказался бы от нее.

Молодая женщина почувствовала смутную тревогу. Что это значит? Этот разговор о Траудль и ее сердечных делах, несомненно, служил предисловием к совсем другим речам, которые она надеялась сегодня услышать. Намекнул ему отец или нет? Она решила это выяснить.

— Если Траудль действительно пожелает ехать с нами, то ей никто не помешает, — сказала она. — Я также намерена ехать с отцом в Нью-Йорк.

— Я знаю, мистер Морленд говорил мне об этом. Как я слышал, вы хотите развестись со своим мужем?

Алиса утвердительно кивнула головой.

— Меня удивляет, что граф Бертольд мог дать какой-либо повод к разводу. Я считал его очень мягким и податливым человеком, — заметил Зигварт.

— Он именно таков, но его отец — прямая противоположность ему, и отношения между ним и моим отцом стали настолько невыносимыми, что мы решили порвать родственные связи.

— Боюсь, что это решение тяжело скажется на другом человеке, — медленно проговорил Зигварт.

— Может быть, но расстаться все-таки придется.

Герман не сводил глаз с ее лица, но не ответил ни слова. Снова наступило короткое, но мучительное молчание. Наконец он встал и приблизился к ней.

— Алиса! — Он впервые назвал ее по имени. Молодая женщина улыбнулась. Наконец-то! — Алиса! Перестанем играть комедию! Мы оба понимаем, какое чувство пробудилось в нас тогда, на уединенном лесном холме, под старой липой с ее цветами и ароматом. Или я только один испытывал его?

— Нет, — тихо ответила Алиса.

— Тогда вы были для меня только женой графа Равенсберга и не могли быть никем другим. Теперь вы хотите расторгнуть этот союз… ради кого?

Она молча взглянула на него, но в ее глазах можно было прочесть ответ, обещающий счастье. Однако не счастье отразилось в глазах Зигварта, когда он вдруг выпрямился, очевидно, приняв твердое решение, и сказал:

— Я не могу быть только мужем принцессы! Граф Бертольд был таким мужем, но я для такой роли не гожусь, и богатство моей жены не сможет заставить меня согнуться перед ней. Она должна довольствоваться тем, что я отдаю ей себя и свое будущее. Если она хоть раз даст мне почувствовать, что, отдав мне свою руку, оказала мне незаслуженную честь, огромную милость, между нами все будет кончено. А это случится наверняка. Боюсь, что мы слишком дорого заплатим за кратковременное счастье.

— Герман! — воскликнула Алиса, пораженная и удивленная, так как почувствовала справедливость его слов.

Разумеется, она хотела быть счастливой и любимой, но, соглашаясь быть его женой, все-таки оказывала величайшее снисхождение человеку, которому почти нечего было положить на другую чашу весов. Она и без того очень поступилась своей гордостью и самолюбием, слишком открыто идя ему навстречу. Он должен бы быть благодарным ей за это, но вместо того, чтобы обезуметь от радости и умолять о счастье, которым его манили, он, угрюмо глядя в одну точку, задал ей более чем странный для такой минуты вопрос:

— Пока вы еще графиня Равенсберг. Уверены ли вы, что ваш муж согласится возвратить вам свободу?

— Отец и я сумеем заставить его сделать это.

— Конечно, с помощью отступного. Возможно, что молодой граф и пойдет на это, но старый — никогда.

— Тогда ему придется поплатиться за несогласие, в нашей, а не в его власти решение этого вопроса.

Алиса была раздражена и глубоко обижена поведением Зигварта. Что это ему вздумалось разыгрывать из себя адвоката Равенсбергов? Что ему за дело до них? Для нее и ее отца они уже больше не существовали.

Зигварт медленно отошел от нее. Каждый нерв дрожал в нем, когда он с глубокой горечью возразил:

— Решение дела, бесспорно, зависит от вас, потому что в ваших руках золото и связанная с ним власть. Вы и ваш отец были прекрасно осведомлены о делах Равенсбергов, когда заключили брачный союз, а теперь губите графа за то, что он не хочет подчиняться вашим условиям. Но он скорее погибнет, чем примет их.

Алиса совершенно растерялась, в эту минуту она ясно увидела то, что уже давно заметил ее отец, — чьи глаза и лоб были у Зигварта. Во всей его фигуре, даже в голосе, с поразительной очевидностью сказывалась равенсбергская кровь, пылкая и несдержанная, способная в минуты раздражения совершенно забывать даже о грозящей гибели.

— Вы словно обвиняете меня и моего отца, — с заметным раздражением сказала она. — Вы заходите слишком далеко, и с моей стороны, кажется, было заблуждением поверить вашим уверениям в любви.

— В моей любви? О да, я любил тебя, Алиса! Я боролся с этой страстью в продолжение многих месяцев, и когда твой отец рассказал мне, что вы задумали сделать, и показал мне, чего я могу добиться, внутренний голос сказал мне: «Не выпускай из рук своего счастья. Даже если оно будет кратковременным и окончится горем и страданием, ты все-таки будешь счастлив, хоть на время». Но ты сама показала мне, чего я могу ожидать от тебя, а именно такой же участи, какая выпала твоему мужу. Он исполнял каждое твое желание, подчинялся каждому капризу, графская корона больше не привлекает тебя, тебе скучно, захотелось чего-то нового. Но я не позволю отшвырнуть себя! Когда пройдет каприз царицы, ей придется расплачиваться со мной. Я не сторонник подобных опытов!

Все сказанное не оскорбило Алису, потому что доказало ей, как сильно она любима. Вот оно, наконец, это бурное признание в любви, которого она хотела добиться и добилась помимо воли Германа, она понимала, что эти безжалостные слова были подсказаны ему безумным отчаянием, она слышала муку, звучавшую в его голосе, и ее неудержимо влекло к этому упорному человеку, который даже в такую минуту не хотел покориться. Она знала, что если скажет хоть одно теплое, нежное слово, его упорство, его враждебность мгновенно будут сломлены, но все-таки, желая даже в любви остаться повелительницей, она не захотела сделать над собой усилие и ответила холодно и гордо: