Майкл Скотт - Восточные страсти

Дэвид, который по-прежнему держал Руфь за руку, не понимал, что происходит, и переводил взгляд с отца на мать.

— Руфь, Руфь, — забормотал беспомощно Чарльз. — Что же дурного я сделал? Я помог женщине, я поговорил с женщиной. Что же здесь страшного?

Руфи было нечего ответить ему. Она только чувствовала, что бесконечно несчастна, и не хотела больше знать Чарльза.

Тем временем над их головами собрались большие темные тучи. Разразился проливной дождь. Парковые дорожки превратились в озера.

Чарльз снял плащ и накинул его на головы Руфи и Дэвида.

— Идем, — сказал он, касаясь руки Руфи. — Скорее сядем в экипаж.

Но Руфь отдернула руку.

— Нет! С тобой я больше никуда не пойду!

— Да ведь это смешно, — говорил Чарльз, пытаясь перекричать шум ливня. — Идем в экипаж.

— Нет! — крикнула Руфь и бросилась бежать.

Чарльз рванулся вперед и крепко обхватил ее.

— Ты не уйдешь от меня, ни теперь, ни потом. Я не смогу без тебя жить. — Он держал ее в объятиях. Потоки слез, бегущие по ее щекам, смешивались с дождем. — Я люблю тебя, Руфь, — говорил он, целуя ее лицо и волосы, — я люблю тебя. Неужели ты этого не понимаешь?

Дэвид видел, что родители обнимаются, и внезапно понял, что если прежде и было что-то не так, то теперь все опять пришло в полный порядок. Он подбежал и протиснулся между ними.

— Давайте-ка живо поедем домой, пока нам вовсе худо не пришлось, — распорядился Чарльз и поспешно усадил Руфь и Дэвида в поджидавшую их карету.

Разместившись внутри, они укрылись одеялами, которые были если не сухими, то, по крайней мере, теплыми. Руфь взглянула на мужа и сына. Их волосы промокли насквозь, по лицам ручьями стекала вода. Она провела рукой по собственной вконец размокшей прическе.

— Подумать только, — произнесла она жалобно, — вы только на нас посмотрите!

Чарльз захохотал. Дэвид присоединился к его смеху, а Руфь, переводя взгляд с мужа на сына, не могла понять, плакать ей или смеяться. И когда, вопреки собственным решениям, она все-таки разразилась звонким смехом, они уже не переставали все вместе хохотать до самого дома.

Они немедля разбежались по комнатам, торопясь переодеться. И когда Руфь, одев халат, сидела у камина в гардеробной, в комнату вошел Чарльз, тоже одетый по-домашнему. Подойдя сзади, он обвил руками ее шею.

— Ты страшно перепугала меня в парке, — пробормотал он. — Если ты меня бросишь, не знаю, как мне жить.

Они посмотрели друг на друга, и разделявшая их стена чудесным образом исчезла. Руфь глядела на мужа чистым и открытым взором, и Чарльз отвечал ей тем же. Затем он осторожно заключил ее в объятия.

Она не сделала попытки освободиться.

— Отец сейчас в клубе, а мать вместе с Элизабет и ее гостьей приглашены куда-то в полдень. Дэвид с гувернанткой.

Она кивнула, не отводя глаз:

— Это означает, что мы вольны делать все что нам вздумается и так, как нам вздумается.

Он так же пристально глядел на нее и вдруг приник к ней в страстном поцелуе. Она ответила с той же пылкостью.

Минуту спустя Руфь сочла нужным заметить:

— Чарльз, надо быть осмотрительнее. Что скажут слуги, если вдруг увидят нас?

— Предполагаю, они придут к выводу, что мы выбрали самое подходящее время. И должен сказать, я буду с ними целиком согласен. А что ты скажешь?

Руфь медленно поднялась с кресла и протянула ему руку. Взяв за руку, он увлек ее из гардеробной в спальню.

Слова им больше не понадобились. Непонимание, накопившееся за долгие месяцы, исчезло в мгновение ока. Руфь отдавалась с неистовой страстью своему мужу, Чарльзу, а не воображаемому Джонатану Рейкхеллу.

Достигнутое понимание было упрочено не словом, а делом: по-прежнему храня молчание, Чарльз перенес из своей спальни в спальную комнату Руфи все свои вещи.

Сезон муссонов в Макао подходил к концу, и португальцы, как, впрочем, и другие европейцы, вздохнули с облегчением. Жара, правда, еще не спадала, — особенно невыносимой она становилась к полудню, — но, по крайней мере, прекратились дожди, и изматывающая влажность стала меньше.

Дон Мануэль Себастьян, маркиз де Брага, казалось, вновь ощутил вкус к работе. Не отставали от него и подчиненные. Он много времени посвящал международной торговле, вел переговоры с капитанами португальских судов, требовал от таможенных служб всей строгости в отношении налогов и старался увеличить грузооборот порта. Однажды поздним вечером, уже после захода солнца, в большом дворце маркиза де Брага появился некий человек, репутация которого была весьма сомнительна, а весь портовый люд знал его под именем Вень.

Вень был необычайно осторожен в полном соответствии со своими правилами и проник в дом через маленькую боковую дверцу для слуг. Однако и сторонний наблюдатель наверняка пришел бы к выводу, что этого человека ждали. Его немедленно встретили и сразу же повели по лабиринту коридоров в одну из комнат на втором этаже. Там, в покоях, которые старожилы Макао шутливо, но исподтишка звали гаремом генерал-губернатора, китайская девушка подала ему кушанья и напитки. Покончив с предложенной ему трапезой, он отправился вслед за провожатыми по длинному коридору, в конце которого, заметные издали, стояли вооруженные мушкетами португальские солдаты в парадной форме и охраняли проход в анфиладу просторных комнат. Здесь, как указал бы любой обитатель этого дворца, начинались личные апартаменты губернатора. Девушка провела Веня через частный вход и оставила в приемной.

Посетителю не пришлось долго ждать. Вскоре двустворчатые двери распахнулись. На пороге кабинета в великолепном фраке, восхитительном жилете из золотой парчи и атласных штанах стоял дон Мануэль. Властным жестом он поманил к себе гостя.

— Заходи, — сказал он. — Давно мы с тобой не встречались.

— Прошло больше года с той поры, когда я последний раз смог оказать услугу вашему превосходительству, — осторожно ответил Вень.

Аккуратность и особая привередливость этого человека привлекали маркиза де Брага. Три последних наместника Кантона предлагали неплохие деньги за голову Веня — как и за головы некоторых его подручных, — но он сумел получить постоянное убежище в Макао, здесь основал свой штаб и чувствовал себя в полной безопасности от посягательств китайских властей. И это при том, что все отлично знали, что он преступник, готовый браться за самые разнообразные поручения — от контрабанды опиума до заказного убийства. На него можно было положиться — он был весьма пунктуален, и те, кто прибегал к его услугам, каждый раз бывали приятно удивлены тем, что он не пытался набить себе цену.