Вера Рочестер - Месть еврея

Молодые люди обменялись церемонным поклоном. Затем Самуил, проницательный взгляд которого заме­тил смущение Валерии, повел ее в танцевальную залу и, взяв за талию, увлек в вихре вальса. Наружно он был совершенно спокоен, но Валерия чувствовала тре­вожное биение его сердца. Словно во сне кружилась она, не смея поднять глаз на своего кавалера и чувствуя на себе его пламенный взгляд. Окончив вальс, Самуил остановился. Они были у входа в зимний сад, куда ма­нил на отдых приятный полусвет, и, предложив руку своей даме, он отвел ее туда. Валерия была сильно взволнованна, она то бледнела, то краснела, а рука ее, опиравшаяся на руку Самуила, дрожала, как лист. Кня­гиня не в состоянии была превозмочь себя, хотя и со­знавала, что это было непростительной, постыдной сла­бостью перед человеком, так хорошо умевшим владеть собой, что на его лице не отражалось ничего, кроме хо­лодной и почтительной вежливости. В эту минуту мимо проходил лакей с подносом, уставленным прохладитель­ными напитками, и Валерия, чтобы казаться спокойной, остановила его и взяла стакан холодного лимонада. Она поднесла его к губам, но Самуил удержал ее, взял из руки у нее стакан и снова поставил его на поднос.

—  Ах, княгиня,— проговорил он любезным голо­сом,— что бы сказал князь, если бы увидел, что вы, раз­горяченная танцами, пьете холодный лимонад!

С минуту Валерия смотрела на него со злобой и удив­лением.

—  Как вы смеете? — прошептала она.— Это дер­зость!

Самуил насмешливо смотрел на нее.

—  Я не злопамятный человек, княгиня, и помешал вам схватить омерзительную болезнь, так как я этого не стою; не стоит того и вальс, который вы вынуждены были протанцевать с евреем. Теперь, ваша светлость, я пойду и скорей пришлю вам чаю.

Он поклонился и ушел.

Задыхаясь от волнения, она ушла в самый темный угол оранжерейной залы и опустилась на бархатную ска­мейку, скрытую в кустах. Как он смеет оскорблять ее своим насмешливым обращением? Или он ее больше не любит? А в таком случае, отчего это беспокойство за ее здоровье? Жгучие слезы катились по щекам Валерии, она была возмущена до крайности.

—  Здесь! — послышался в эту минуту хорошо знако­мый голос, и она увидела Самуила, за которым шел ла­кей со стаканом чая. Он тотчас отыскал княгиню в ее убежище.

Она поспешила стереть слезы, ее прелестные черты приняли суровое и холодное выражение и, гордо подняв украшенную бриллиантами голову, она прошла мимо Самуила, не удостоив его взглядом.

Когда удивленный лакей ушел, Самуил опустился на скамейку, где сидела Валерия и заметил на полу пла­ток, который княгиня уронила, вставая. Подняв его, он увидел, что тот был весь мокрый.

—   О, Валерия! Ты еще любишь меня, если наша  встреча вызвала слезы! — прошептал он, прижимая пла­ток к губам. Затем он спрятал его на груди и, прислонясь к спинке скамейки, мыслями унесся в прошлое.

Рауль, не танцевавший вследствие нервной болезни головы, искал спокойного уголка и поместился, наконец, в мягком кресле, стоявшем в глубине амбразуры окна-балкона, отделявшегося от смежной комнаты тяже­лой портьерой. Несколько минут спустя по ту сторону портьеры послышались шаги. — Сядем здесь, Эмиль,— сказал кто-то.

—   Хорошо, но слушай то, что я начал тебе говорить. Заметил ты, Карл, что княгиня Орохай танцевала с банкиром Мейером, с недавних пор превратившимся в барона Вельдена? У этих сынов Израиля настоящая ма­ния приобретать дворянские титулы. Но кто позволил себе представить его княгине Орохай? Довольно непри­ятно уже то, что Кирхберг любит приглашать к себе подобных людей, но навязывать еврея такой особе, как княгиня, по-моему, большая дерзость.

—  Послушай,— проговорил смеясь тот, которого на­звали Карлом,— я расскажу нечто более пикантное. Все знают, что дела графов Маркош были расстроены до. последней степени и что их ожидало разорение. Но в ту пору, не знаю каким образом, Мейер влюбился в графиню Валерию. Сознавая, что мало кто будет жаждать породниться с ним, он забрал себе все обязательства обоих графов и, заручившись этими документами, сде­лал предложение. Надо полагать, что предложение это было принято, так как в течение некоторого времени он очень часто посещал семью графа, и они даже отдаля ему визит в его Рюденгорфском имении; кроме того, к нему ездил священник, приготовлявший его К крещению. Но встретился Орохай — и все изменилось: ростовщику заплатили и выгнали его вон.

—  Откуда же ты знаешь все эти подробности! Офи­циально ничего не было известно об этой помолвке.

—   Конечно. Тут нечем было похвастаться. Но я имею эти сведения из верных источников. Отец мой знает од­ного делового человека, который сам продал векселя графа Маркоша главному поверенному банкирского дома Мейера, собиравшему их повсюду. Кроме того, жена это­го еврея держит модный магазин, а одна из ее мастериц много лет работает на мою мать и моих сестер. Эта де­вушка знает все подробности и рассказывала нам о по­сещениях Мейера, о его предполагаемом крещении и по­кушении на самоубийство, которое вызвано было помолв­кой князя и княгини. И мне было очень забавно видеть красавицу княгиню, танцующую со своим отставным же­нихом; она казалась очень взволнованной. Как знать, быть может он ей и нравился? Он очень красив!

—  Вот какая история! Однако, слышишь, заиграла музыка, пора идти отыскивать наших дам.

Рауль жадно слушал и бесился. Когда шаги этих двух болтунов стали удаляться, он взглянул им вслед. Один из них был пехотный офицер, другой штатский и со­вершенно ему незнакомый. Взволнованный, князь снова опустился в кресло, и горькое сомнение охватило его душу.

—  Так вот тот человек, которому была обещана Ва­лерия. Он, бесспорно, красив, в его наружности и ма­нерах нет ничего, выдающего его происхождение. Что, если он действительно ей нравился? — с подозрительной ревностью Рауль стал припоминать и разбирать все не­постижимые случайности, которые происходили после его помолвки: странная грусть Валерии, ее внезапный отъезд в Неаполь, расстройство нервов, продолжающе­еся до сих пор, и ее болезнь в день свадьбы. Кровь бро­силась ему в голову: ужели он был обманут и ему пред­почли... еврея? Затем он вспомнил доброту Валерии, любовь, которую она ему выказывала, ее чистый свет­лый взгляд, и отбросил всякую мысль об измене. Тог­да злоба его обратилась на Самуила и Кирхберга; на первого за то, что втерся в общество, которого был не­достоин, а на второго за то, что он осмелился предста­вить его жене такого кавалера.

—  Вот что выходит, когда человек изменяет своим правилам,— проворчал он вставая.— Если бы я не повел Валерию сюда, где всегда рискуешь столкнуться с ка­кой-нибудь дрянью, то не было бы повода к этим ядо­витым сплетням.