Миранда Невилл - Неистовый маркиз

Вскоре зазвучали песнопения, и сотни радостных голосов, исполнявших пасхальные гимны, слились воедино. Кейн же посматривал по сторонам, выискивая даму в черном. Он увидел ее почти в самом центре — ее черная шапочка резко контрастировала со светлой соломенной шляпкой Эсти. И даже глядя на них издали, Кейн понял, что они уже успели подружиться за время своего «тайного» путешествия. Эстер находилась в крайнем возбуждении, когда ее провели через конюшни для встречи с каретой на углу Чарлз-стрит. Несомненно, она поведала Джулиане о своих «приключениях». И сейчас, во время песнопений, они то и дело переглядывались и едва заметно улыбались. Да-да, было совершенно очевидно, что они уже стали подругами.

И маркиз, наблюдая за ними, вдруг почувствовал: сейчас, в это чудесное весеннее утро, его переполняет счастье. Да, он был счастлив оттого, что находился в церкви вместе с Джулианой и Эстер. Более того, он понял, что для него они обе дороже всех людей на свете. Ему хотелось протиснуться сквозь толпу, стать между ними и крепко обнять обеих, чтобы разделить вместе с ними эти благословенные мгновения. А затем он отвезет их домой и отпразднует этот замечательный день.

Однако, уже выходя из церкви, Кейн тяжело вздохнул. Он прекрасно понимал, что не смог бы обнять сразу и Джулиану, и Эстер. Да, это было невозможно, поэтому следовало немедленно что-то предпринять. Впрочем, он уже знал, что именно должен сделать. Он больше не мог уклоняться от ответственности, от того, что его мучило.

Он намерен был забраться в логово дракона.

Если идти через парк на другую сторону Беркли-сквер, то это составит, вероятно, не более двухсот ярдов. Но для Кейна эти двести ярдов растянулись миль на двести, и он шел… как идут на казнь.

Особняк был обманчиво скромным, но его обитатели обладали немалым влиянием. Леди Моберли, используя политическую карьеру мужа, а также собственные способности, добилась такого влияния в свете, каким обладали лишь очень немногие дамы. Кейн разговаривал с ней только однажды за все те годы, что жил в Лондоне. И сейчас, сделав глубокий вдох, он взялся за дверной молоток и энергично постучал.

Дверь открыл тот, кого Мел в последнее время считала монархом. Правда, человек этот был слишком коротконогий для русского царя, слишком высокий для Наполеона и слишком худой для того, чтобы походить на принца-регента или на Людовика XVIII.

Кейн приветствовал слугу чуть насмешливой улыбкой.

— Ее светлость дома? — спросил он.

Дворецкий взглянул на визитера с предельным высокомерием и осведомился:

— Могу я узнать, кто ее спрашивает?

Кейн пристально посмотрел ему в глаза.

— Полагаю, вам известно, кто я такой.

Слуга спорить не стал.

— Хорошо, я сейчас справлюсь, принимает ли ее светлость. — Резко развернувшись, он ушел, оставив гостя в холле.

Кейн же невольно вздохнул; он не был уверен в том, что величественная хозяйка дома соизволит принять его. Осмотревшись, он заметил на стене портрет двух молоденьких девушек в белоснежных платьях. То были леди Августа Моберли и ее младшая сестра Мария, то есть его, Кейна, мать.

Но его родительница, насколько он мог помнить, никогда не выглядела столь беззаботной, как эта девушка, играющая с маленькой пушистой собачонкой. Он знал, что ее постоянным компаньоном была вовсе не собачка, а молитвенник или том проповедей. Но когда-то в юности она была очень хорошенькая, и сейчас Кейну казалось, что он видел в ней, в ее характере какое-то сходство с Эстер. Однако художник подметил и недостаток в выражении ее лица — если сравнивать его с надменным выражением старшей сестры. Августа смотрела так, словно не могла дождаться, когда художник отложит кисть и оставит ее в покое. Кейн не слишком хорошо знал свою тетушку, но все же помнил: когда она изредка наносила визиты в Маркли-Чейз, он, тогда еще мальчишка, смотрел на нее с содроганием.

Бедная мать… Избавившись наконец от своей властной сестры, она попала под пяту столь же властного и жестокого мужа. Кейн нередко размышлял, есть ли смысл в том, чтобы попытаться договориться с ней. Вероятно, не стоило делать такие попытки. Во всяком случае, после последней их встречи, оставившей столь горький осадок. Наконец «монарх» вернулся и с явным неодобрением в голосе объявил, что ее светлость все-таки примет его. Ужасно нервничая, Кейн последовал за дворецким. Чувства у него были примерно такие же, как если бы он возвращался домой, к матери.

— Итак, племянничек, ты решил наконец навестить меня?

Леди Моберли не поднялась при его появлении — осталась сидеть в кресле с высокой, как у трона, спинкой; а ее высокий рост дополнялся темно-красной бархатной шляпой, из-под которой выглядывали седеющие волосы. Хозяйка приветствовала Кейна царственным мановением руки и энергичным кивком.

Отвесив низкий поклон, маркиз проговорил:

— Простите, мадам, за мое невнимание, но когда-то вы сказали, что не желаете больше меня видеть.

— Зачем бы мне видеться с развратным прожигателем жизни? — проворчала леди Моберли.

Кейн нахмурился и с некоторым раздражением ответил:

— Я вовсе не извиняюсь за свою жизнь.

— А следовало бы, — заявила леди Моберли. — В течение восьми лет ты общался с теми, кто не заслуживает ни малейшего уважения. Более того, в последние три года ты заполнил дом моей сестры весьма подозрительными субъектами, которых считаешь слугами. А женщины, посещающие тебя днем и ночью… Ох, мне страшно даже думать об этом!..

— Я даже не подозревал, что вы, миледи, настолько интересуетесь моими делами. Вы, должно быть, проводите время, глядя в окно через площадь?

— В этом нет нужды. Твои скандальные связи известны всему Лондону.

— Каких неизменных и узких взглядов вы придерживаетесь, миледи! Уверяю вас, в этом городе найдется немало людей, думающих обо мне совсем иначе.

Леди Моберли презрительно фыркнула, недвусмысленно давая понять, что она думает о мнении таких людей. Кейн же, все больше раздражаясь, продолжал:

— Мои друзья принимают меня таким, каков я есть, и я ценю их терпимость. — Маркиз прекрасно помнил, как эта женщина, его тетя, отвергла его, когда он, нищий и одинокий, пришел к ней в поисках помощи и поддержки — ему тогда было всего шестнадцать лет. — И если бы меня принимали в других домах, вероятно, у меня были бы и другие друзья, — добавил Кейн, немного помолчав.

— Я сказала тебе тогда, что ты можешь снова прийти, когда исправишься, — возразила леди Моберли.

Кейн отступил на несколько шагов и, сделав глубокий вдох, постарался успокоиться. Он ведь пришел сюда не для того, чтобы ссориться с тетушкой. И ради Эстер он должен был сдерживать свой гнев.