Карен Рэнни - У дьявола в плену

Нам свойственно вспоминать людей по тому, как они умирали, а не по тому, как они жили. Я надеюсь, что люди увидят мои сады и восхитятся их красотой. Я надеюсь, что они не станут задаваться вопросом, была ли я храброй перед концом. Я надеюсь, что, когда настанет время, я буду спать, а смерть будет всего лишь частью моего сна…»

На этом записи заканчивались.

Глава 17

Туман опустился на землю и окутал стволы деревьев. Давина видела лишь начало лабиринта, остальные кусты исчезли в белом мраке. Не было видно ни белки, ни птички, словно природа созвала их и все они исчезли, чтобы собраться где-то вместе. Казалось, от деревьев остались лишь вершины крон, все остальное поглотил туман.

Почему у нее такое ощущение, словно природа чего то ждет, а сам Эмброуз замер? Над огромным поместьем воцарилась невероятная тишина. Давина не слышала никаких звуков – ни голосов служанок, ни ржания лошадей в конюшнях, ни переклички садовников. Все вокруг нее погрузилось в тишину. Казалось, даже время остановилось.

Она стала прохаживаться по двору, разглаживая руками юбки, будто хотела стереть с них прилипчивые клочья тумана. По словам слуги, стоявшего у дверей семейной столовой, его сиятельство отправился с утра на верховую прогулку.

Мать одной из подруг Давины сильно пострадала, когда в такой же день, как сегодняшний, перевернулась карета. С тех пор Давина всегда помнила, как непредсказуемо поведение лошадей в такую погоду. Они могут сломать ногу, угодив в кроличью нору, и сбросить седока.

Как это похоже на Маршалла – рисковать.

Давина дошла до обелиска и остановилась возле него. Сегодня он выглядел еще более не на месте, чем обычно, – в густом шотландском тумане он словно висел в воздухе. Она провела рукой по камню, ощутив под пальцами вырезанные на нем иероглифы.

Ее внимание отвлек стук копыт, а потом из тумана появился Маршалл. Он сидел, пригнувшись к шее своего вороного коня, и мчался так, будто за ним гнались демоны.

Он был одет, как обычно, в белую рубашку, черные брюки и сапоги. На нем не было ни куртки, ни шляпы, и он был похож на разбойника на великолепном коне.

Потом он натянул поводья, и конь замедлил шаг. Маршалл спешился и долго стоял, опершись руками на седло и опустив голову. Потом обернулся и увидел Давину.

– Усталость не помогает мне избавиться от желания, которое я к вам испытываю, – сказал он вместо приветствия.

Этих слов она не ожидала, и у нее перехватило дыхание.

– Я должна извиниться за это?

– Сомневаюсь, что это поможет. – Он смотрел на нее так, словно она была незнакомкой.

А она подумала о том, что зря не обращает внимания на свою внешность. Она не стала будить Нору, чтобы та помогла ей одеться, и схватила первое попавшееся платье. Ее мысли были слишком заняты возможностью этой встречи.

За те дни, что она не видела Маршалла, ею все больше овладевали чувства безысходности и гнева. Она сердилась на себя за то, что так глупо влюбилась. Влюбилась в человека, который предпочитал оставаться непроницаемым, как чужестранец. Она сердилась на него за то, что он отказывается разделить с ней свою жизнь, хотя так одинок.

– Вы молоды, наивны и неопытны и не знаете жизни.

Она чуть было не отступила назад от этой неожиданной атаки, но сдержалась, скрестила на груди руки и посмотрела на него с безразличным видом. Ей стоило немалых усилий, чтобы не выдать своих чувств – а она на самом деле была обижена и потрясена. Как он может говорить ей самые что ни на есть приятные слова и тут же чуть ли не высечь ее другими словами?

– Вы выглядите ужасно, – сказала она в отместку. – Вы хоть немного спали всю эту неделю?

– Очень мало, – признался он. – А вы? Где вы были целую неделю, черт побери? Нора сказала мне, что вы мало ели и очень мало с ней разговаривали.

– Возможно, я должна считать для себя благословением, что вы говорили с Норой, а не с миссис Мюррей.

– Вы все еще сердитесь? Это было так давно, Давина, что я уже почти ничего не помню.

Это замечание привело ее в замешательство.

– Вашей следующей жене вы скажете то же самое? «Бедняжка Давина, я ее почти не помню. Она была такой маленькой серой мышкой. Знаешь, она носила очки. А еще все время рассказывала странные факты из истории, и всегда невпопад…»

– Не совсем невпопад, – возразил он, – но это всегда было забавно. Я сомневаюсь, что после столь печального опыта я снова женюсь. А вы что – умираете? Поэтому и прятались?

– Вы все время пытаетесь причинить мне боль, Маршалл. Может, это вы меня и убьете.

Он сделал шаг к ней навстречу, и было совершенно очевидно, что он с трудом сдерживается. Почему именно сейчас его это беспокоит?

– Вы говорите, что не хотите причинять мне боль, Маршалл, но за последнюю неделю вы доставили мне больше страданий, чем кто-либо за всю мою жизнь. – Ей было неприятно, что ее голос дрожит, но она смотрела на него не отрываясь.

Он был явно поражен ее горячностью.

– Вы поэтому меня искали? Для того, чтобы сказать, какую я вам причинил боль?

– Нет. Я наконец вам поверила. Вы действительно не хотите быть мужем. Вам не нужна дружба, и вы, без сомнения, не нуждаетесь в моем обществе. Однако для того, чтобы обеспечить вас наследником, необходим акт совокупления. И я здесь именно по этой причине.

– Для обозначения этого действия есть хорошее старинное англосаксонское слово – fuck. Поэтому так это и называйте.

Повернувшись, она пошла в сторону Египетского дома, расстегивая на ходу пуговицы на платье.

– Тогда, может быть, начнем? – бросила она через плечо. – Уже почти полдень. А после этого действия, которое называется хорошим старинным англосаксонским словом fuck, я наконец по-настоящему проголодаюсь. У меня не было аппетита всю неделю.

Маршалл смотрел ей вслед, понимая, что еще ни один человек не лишал его дара речи. Он бросал вызов императору Китая, встречался с ее величеством королевой Викторией и был атташе в Париже, Лиссабоне и Штутгарте. Он был в штате у Гладстона. Но никогда раньше он не был так обескуражен, как при общении с этой женщиной – своей женой.

Она исчезла на целую неделю, заперлась в своих апартаментах, будто желая избежать встречи с ним. Он вряд ли мог винить ее за это. Всю эту неделю он пребывал в уверенности, что она сожалеет об их браке. А когда выйдет из своего добровольного заточения, потребует возвращения в Эдинбург.

За это он тоже не мог ее винить. Но вместо всего этого она превратилась в фурию с горящими глазами.

Он последовал за ней в Египетский дом.

– Будем делать это здесь? – спросила она, поискав глазами свободное место на полу. – Или в вашем кабинете?

Маршалл схватил ее за руку и потащил наверх в свой кабинет. Там он постучал в некоторых местах по двери, так искусно встроенной в стену, что она была почти незаметна. За дверью оказалась небольшая спальня, освещенная слабым светом из одного-единственного узкого окна. Дверь закрывалась медленно, будто давая ей возможность сбежать.