Сергей Минцлов - Гусарский монастырь

— Не держу! — сухо отозвалась старуха. — Сегодня назад! — добавила она Лене.

— Да.

Степан Владимирович вышел, и из соседней комнаты доносилось его посвистыванье.

Леня поцеловала руку старухи и поспешила за ушедшим; спустя четверть часа, оба они уехали в его коляске по дороге в Рязань.

— А ведь пренесносная старушенция моя бабинька?… — говорил, развалясь, Степан Владимирович. — Что бы это было, если бы не я был хозяином, а она? А? Что ж ты молчишь?

— Людмила Марковна — очень хороший человек… — отозвалась Леня.

Спутник ее захохотал.

— Не знаю… не знаю! А эти моськи ее? Пожалуйста, постарайся, чтобы они передохли!

Леня глядела в сторону на проносившиеся мимо них сжатые, серые поля.

Пентауров взял ее за подбородок и повернул лицом к себе.

— Что ж ты отвернулась, а? Ты, Ленька, мне нравишься! Если даже вольная пропала, я тебе новую напишу! — Он подвалился к ней боком: — Мы ведь с тобой поладим, да?

— Конечно… — ответила Леня; она не поняла затаенного смысла его слов, но сосед был так неприятен ей, что она отодвинулась.

Пентауров опять захохотал.

— Чудесно! — воскликнул он. — Превосходно! Ты преумная канашка [18]! Что же ты будешь делать со своей вольной?

— Не знаю… На сцену, может быть, поступлю!

— Превосходно! — повторил с замаслившимися глазами Пентауров. — Знаешь, что я тебя с собой в Петербург увезу? Мы из тебя сделаем знаменитость, звезду, а? Через неделю, хочешь?

— Пока жива Людмила Марковна, я никуда не тронусь…

— Верность до гроба, да? — Он снова засмеялся. — Но ты препотешная, ей-богу!

Остальную часть пути Пентауров напевал козелком модные романсы, причем в особо нежных местах подваливался к Лене, хватался за сердце и закатывал глаза, чередуя пение со смехом и вскриками:

— Трогательно, а? — или: — Хорошо ведь? Могу я петь на сцене?

По приезде в город Степан Владимирович прошел с Леней в кабинет.

— Ну-с? — проговорил он, впустив Леню и плотно притворяя дверь. — Ищите, ищите…

Девушка подняла крышку конторки и принялась бережно и внимательно пересматривать каждую бумажку.

Пентауров гулял позади, мылил руки и окидывал разгоревшимися глазами ее стройную фигуру, склонившуюся над конторкой.

— Нету?! — с удивлением и испугом проговорила наконец Леня, кончив разборку.

— Я ж говорил, а? — подхватил Пентауров, подходя к ней. — Видно, мне придется выдать тебе ее, а? Хочешь?

Он обнял девушку и, несмотря на сопротивление, принялся целовать ее и тащить к дивану.

— Вы с ума сошли? Пустите, что вы делаете? — едва проговорила, отбиваясь, Леня.

— Это плата: за вольную плата!… А ты думала даром?

Девушка вырвалась из его рук и, бледная, с упавшими на спину волосами, отскочила за конторку и схватила медный кинжал, валявшийся на столе. Пентауров, бросившийся было за ней, заметил это и остановился.

— Дура! — крикнул он. — На деревню тебя сошлю, гусей пасти! Дрянь! — Он шагнул вперед, но Леня подняла кинжал.

— Только коснитесь: убью! — таким шепотом и с такой грозной решимостью в глазах и голосе сказала она, что Пентауров попятился. Она прошла мимо него к двери и повернулась: — Негодяй! — словно пощечина, прозвучало в кабинете, и Леня скрылась в коридоре.

Пентауров бросился было за ней, но вспомнил, что на шум прибегут люди и сделаются свидетелями дальнейшей сцены, и остановился.

— Хамское отродье! — крикнул он ей вдогонку, потрясая кулаком. — Я тебе задам театр! На конюшне выпорю!

Леня быстро спустилась во двор и через несколько минут неслась на свежих лошадях обратно в Баграмово.

А Пентауров, нагнув плешивую голову и держа себя за подбородок, гулял по кабинету и обдумывал план мщения.

Глава XXV

Невыразимые минуты пережила Леня на этом обратном пути. Впервые во весь рост свой встал перед ней ужас ее положения. Не сегодня-завтра Людмила Марковна могла очутиться на столе, и что ожидает ее тогда с таким «барином»? Она даже всплеснула руками при этом, пришедшем ей в голову слове, затем закрыла себе лицо и долго просидела в таком положении, силясь собраться с мыслями и решить, что делать.

Рассказать все Светицкому? Но он непременно вызовет на дуэль ее оскорбителя… Вдруг будет убит из-за нее? Такого исхода сердце Лени не допускало.

Передать все Людмиле Марковне было тоже нельзя: Леня чувствовала, что Пентаурова доживала последние дни, и страшно ей было при мысли, что она может отравить последние минуты любимого человека; да оно было и бесцельно: защитить Леню та все равно не могла.

Бежать? Но куда и с чем? Ни документов, ни денег, чтоб существовать, у нее не было; ее бы вернули по этапу из первого же города. Только один выход увидала перед собой Леня: смерть. И когда под лай собак коляска ее въезжала на просторный, зеленый баграмовский двор, она уже решила покончить с собой в тот же день, когда не станет ее благотворительницы.

На подъезде голубела венгерка Светицкого.

— Мы вас заждались! — воскликнул он, сбегая вниз, когда экипаж остановился. — Все благополучно? Нашли бумагу? Привезли? — озабоченно спросил он, всходя вместе с Леней на крыльцо подъезда и заглядывая ей в глаза.

— Нет… — со спокойным лицом ответила Леня.

— Нет?! — чуть не вскрикнул Светицкий. — Что же это значит?

— Значит, где-нибудь она в другом месте!

— Ничего не привезла, Людмила Марковна! — сказал гусар, выйдя на балкон.

— Сама осмотрела все? — спросила та, поднявшись в своем кресле.

— Да. Вероятно, у Владимира Дмитриевича другой ключ был, и он переложил ее куда-нибудь. Не беда, найдется!

Темные глаза Людмилы Марковны испытующе глядели на нее.

— Степан что говорил?

— То же, что я сказала: думает, что найдется!

— Когда сюда приедет?

— Не знаю, не упоминал об этом.

— Завтра не явится — сама в Рязань отправлюсь: новую вольную заставлю написать!

Складки, собравшиеся на лбу Светицкого разгладились; он оживился, и Леня перевела разговор на другую тему. Старуха ни словом не принимала в нем участия.

У Шилина под вечер сошлась та же компания, но, несмотря на штоф водки, стоявший на с голе и обилие произведений искусства Мавры, настроение всех было иное: виной тому оказался Белявка, явившийся позже всех прямо от Пентаурова и принесший дурные вести.

— Ну, братики, усему нашему дилу крышка! — сказал Белявка, войдя. — А вас у шею даже велено гнать!

— Как это в шею? За что? — задорно спросил Стратилат.

— А вместо грошей, что я просив для вас; разлютовался — беда! Кулаком по столу, ногами затопотал, плешь, шо самовар, засветилась! Весь театр, каже, к чертям разгоню: денег вин много стоит! Жадюга!