Сергей Минцлов - Гусарский монастырь

Жизнь в Петербурге и ожидание министерского поста в разных модных ресторациях в обществе золотой молодежи стоила больших денег, и Пентауров, в котором честолюбия было еще больше, чем скупости, запутался в долгах. Это не мешало ему верить самому и с многозначительным видом уверять своих друзей, что он действует по плану: «Я сею сотни рублей, — говорил он, — а из них у меня вырастут тысячи!»

Глава XXIV

В Рязани Степан Владимирович немедленно послал за полицией, кабинет распечатали, и Пентауров, запершись в нем, принялся за тщательный осмотр.

Вздернутый нос любопытного Ваньки, разумеется, тотчас же приклеился к щелке в двери со стороны коридора.

Прежде всего внимание нового барина привлек белевший на письменном столе листок бумаги: неподписанная вольная актерам. Степан Владимирович прочел ее, сжал губы в трубочку и положил бумагу на край стола.

В письменном столе нашлось на несколько сот рублей серебра и золота, и Пентауров с заблестевшими от удовольствия глазами несколько раз погрузил руки в монеты и даже пересыпал их, наслаждаясь их звоном.

В том же ящике лежало несколько ломбардных билетов; он пересчитал их, и цифра денег, положенных по ним, несколько разочаровала его: денег было всего сто тысяч.

Конторка оказалась запертой, но ключа к ней не имелось; Пентауров, недолго думая, подсунул под крышку небольшой медный кинжал, служивший отцу его для разрезывания бумаги, дернул, и крышка отскочила вместе с верхней планкой замка.

Но напрасно перерыл он углы конторки и всякие другие закоулки: билетов нигде больше не оказалось и, судя по собственноручным записям аккуратного Владимира Дмитриевича, более их и не было.

Цифра долгов будущего министра доходила почти до этой же суммы.

— Однако это свинство! — проговорил Пентауров, обшарив весь кабинет и остановившись около письменного стола. — Совершенно не умел вести дела покойник!

Вольная актеров опять попалась ему на глаза; он взял ее, скомкал и бросил в корзину под стол; потом снова открыл конторку, вынул документ Лени, постоял несколько минут в раздумье, сложил его вчетверо и, оглядевшись, сунул его в одну из книг, стоявших на небольшой этажерке у стены.

Духовного завещания нигде не было, и это несколько подняло дух нового владельца. Он спрятал деньги в стол, отпер дверь и позвонил в колокольчик.

— Приказчика ко мне! — приказал он Ваньке, успевшему вовремя скрыться и вновь принестись на зов.

В дверях появилась намасленная голова Маремьяна, давно ожидавшего в лакейской зова барина; пытливые глазки его глянули в кабинет, затем он вошел и низко поклонился…

— С приездом, батюшка барин! — проговорил он.

— Здравствуй… Маремьян, кажется?

— Маремьян-с…

— Сколько Баграмово дает дохода?

Маремьян слегка шевельнул руками.

— Как ведь когда-с? — ответил он. — Год на год не приходится!

— Ну, все-таки сколько же?

— Тысяч пятнадцать даст.

— На серебро?

— Нет-с, на ассигнации-с.

— Но ведь это же ужасно мало! — воскликнул разочарованный Пентауров. — Отец, я вижу, совершенно не умел хозяйничать; денежные дела я нашел прямо в невозможном виде!

Маремьян молчал.

— Надо что-нибудь предпринять, чтобы увеличить доход. А? Как ты думаешь?

— Как вашей милости будет угодно.

— Мне угодно иметь тридцать тысяч самое меньшее! Что ты на это скажешь?

— Оченно распрекрасно-с…

— Так это надо и сделать. Что вы тут сеете — рожь, конечно?

— Рожь-с.

— Ну вот! А надо сеять пшеницу — она дает вдвое больше дохода. Наши в Тамбовской губернии все ее сеют!

— Точно: в Тамбовской сеют, а у нас нельзя-с.

— Почему?

— Несходна она здешним местам…

— Вздор: какая же разница между нашей губернией и Тамбовской? Все одно и то же: только губернаторы в них разные! — Он усмехнулся своей остроте. — Затем сыр? Делаете вы сыр?

— Никак нет-с! — опешив, ответил Маремьян.

— Ну вот! А между тем он предорогой: в Петербурге к нему приступу нет! Пармезан, например? Нужно пармезан варить. Ведь коровы у нас есть?

— Есть-с… за сотню штук будет.

— Ну вот! Это же страх сколько сыра можно будет сделать. А что за театр у отца был?

— Для удовольствия своего устроили барин.

— И актеры и актрисы есть?

— Имеются-с: из наших же, из дворовых.

— И хорошенькие? Пришли их сейчас ко мне, актрис, конечно, одних, взгляну. А с остальными делами после: я еще обдумаю кое-что и решу.

Маремьян удалился, и, немного погодя, в кабинет гуськом вошли Елизаветина и несколько второстепенных актрис.

Пентауров разглядывал их в лорнет.

— Здрасте, здрасте… — говорил он в ответ на «придворные» приседанья каждой. Елизаветину он ущипнул за щеку. — Ничего… недурны… недурны… — произнес он. — Играете? Хорошо играете? Посмотрю… Ты, как тебя?

— Елизаветина-с…

— Зайди ко мне вечером: я кое-что объясню тебе… роль пройдем одну.

Он опять ущипнул ее за щеку и милостивым движением отпустил актрис.

«А Ленька куда лучше их!» — думал он, провожая их взглядом.

Напрасно в тот день поджидали в Баграмове гонца с бумагой от Пентаурова: вместо него к следующему полдню прикатил из Рязани сам Степан Владимирович.

Людмила Марковна была в своей комнате.

— Бабинька, я весь дом перевернул из-за вас! — громко заговорил он, входя к ней. — И нигде, ни в конторке, ни в столе никакой Лениной вольной не оказалось!

— Не оказалось? Как так? — проговорила Пентаурова.

— Не знаю: решительно все перевернул и ничего не нашел!

Людмила Марковна вперила свой тяжелый взгляд в лицо внука, но он так прямо глядел в глаза ей и так искренно говорил, что присущее ей чутье обмануло ее.

Людмила Марковна позвонила и приказала позвать Леню.

— Куда покойный положил твою вольную? — встретила она ее вопросом.

— В конторку.

— При тебе?

— И ключ тебе отдал?

— Да! — Леня вынула ключ из кармана и показала его. — Вот он!

Пентаурова перевела глаза на внука.

— Как же ты в конторку попал?

Степан Владимирович немного смутился:

— Я сломал ее… я же не знал, что это ее вещь… мне ничего не сказали!

— Надо отыскать! — произнесла, нахмурясь, старуха. — Никто, кроме тебя, в конторку залезть не мог, бумаге деваться некуда!

— Ей-богу, бабинька, не было! Пусть Леня сама поедет и поищет, если вы мне не верите! Я даже прошу, чтобы вы послали ее для этого! — Пентауров принял оскорбленный вид.

— Поезжай! — обратилась Людмила Марковна к Лене. — Сейчас же!

— И прекрасно! — воскликнул Пентауров. — Очень рад, и я с ней поеду!

— Не держу! — сухо отозвалась старуха. — Сегодня назад! — добавила она Лене.

— Да.