Маргарет Макфи - Западня для лорда

— Достаточно.

Поджав губы, она попыталась сглотнуть стоящий в горле комок.

Раздался стук в дверь.

— Экипаж ждет, мадам. — Альберт посмотрел сначала на Линвуда, затем на Венецию. — Прошу прощения за вмешательство. — С этими словами он поспешно ретировался.

— Кем вам доводится Клэндон, Венеция?

Она лишь покачала головой. Это был единственный вопрос, на который она не могла ему ответить, не в состоянии была раскрыть свое сердце и мрачные тайны прошлого. Тогда она все потеряет, а он возненавидит ее до конца дней, если это уже не произошло.

— Никем.

— Никем, — чуть слышно повторил он.

В его черных глазах сверкал угрожающий огонь, на лице появилось рассерженное опасное выражение, но от этого оно не стало менее прекрасным. Ничто в нем сейчас не напоминало о мягкости и нежности прошлой ночи.

— Он всего лишь мужчина, с которым вы состоите в сговоре. Я полагал, возможно, он ваш любовник, но прошлая ночь показала, что в этом я заблуждался. Так что за отношения вас связывают? Денежные?

— Так вы знали? — поразилась Венеция.

— Разумеется, знал. Мне все известно с самого начала. Все ваши расспросы о Ротерхеме. — В его глазах полыхало черное пламя гнева, но выражение лица оставалось непроницаемым. — Клэндон полагает, что я убил его отца, и подослал вас заманить меня в ловушку.

Она отвела взгляд, зная, что бессмысленно отрицать очевидное.

— В таком случае зачем вы вступили в эту игру?

— По той же причине, что и вы, Венеция.

Она смотрела на него, такого непроницаемо-недосягаемого, и чувствовала, что ее сердце вот-вот разорвется от боли.

— А прошлая ночь?

— Всего лишь логическое завершение.

Его слова полоснули ее, точно кинжал. Она отвесила ему звонкую оплеуху.

Линвуд даже не поморщился. Стоял перед ней молчаливый и неколебимый как скала. В его черных опасных глазах она могла без труда прочесть обвинения еще более худшие, чем те, что были высказаны вслух.

Окружающий воздух, казалось, потрескивал от напряжения.

— Клэндон прав, вы очень хорошая актриса, Венеция. Стоило сыграть в вашу игру, чтобы уложить вас в постель и получить то, что не сумели все прочие мужчины Лондона.

— Убирайтесь прочь! — вскричала она.

Их взгляды на мгновение встретились, затем Линвуд поклонился ей и вышел.

Часы пробили семь, но Венеция не трогалась с места. «Розина» и театр были забыты. Она вслушивалась в его удаляющиеся шаги, в стук закрываемой двери, по щекам текли слезы. Прижав руки к глазам, она отчаянно разрыдалась, впервые с тех пор, когда была ребенком.

От Линвуда веяло арктическим холодом и яростью, когда он покинул особняк Венеции Фокс. Он всячески пестовал эти чувства, потому что знал, с чем в конечном итоге останется. С зияющей раной в сердце. Он шел по мостовой, чеканя шаг, и морозный воздух холодил ему лицо.

Он шел не оглядываясь, снова и снова повторяя себе, кем на самом деле является Венеция. Он отдалялся от ее дома и от нее, но, сколь бы велико ни было проложенное между ними расстояние, он не мог сбежать от того, что лежало у него на сердце. Линвуд проходил мимо женщин, опасливо на него косящихся, и мужчин, притворяющихся, что не замечают его вовсе. Он проделал уже половину пути, когда обнаружил, что забыл трость у Венеции. Прежде он никогда ее нигде не оставлял. Он хотел было продолжить путь, а за тростью отправить лакея, так как не имел ни малейшего желания снова встречаться с Венецией, но понимал, что так поступать нельзя. Трость являлась символом ордена Волка. Он поклялся оберегать ее ценой жизни и никогда не оставлять без присмотра. Будучи человеком, относящимся со всей серьезностью к принесенным клятвам, он развернулся и пошел назад.

Линвуд почувствовал запах дыма еще до того, как оказался на Кинг-стрит, но не придал этому значения; лишь повернув за угол, увидел царящую вокруг суету. На мгновение его сердце перестало биться, а желудок камнем упал вниз. Из дома Венеции выбегали люди, в полукруглом окне гостиной виднелись языки пламени. Линвуд бросился бежать.

Все происходило слишком быстро. Зазвенело битое стекло, огонь разгорался сильнее. К тому времени, когда Линвуд достиг особняка, из окна повалил густой черный дым, поднимающийся в ночное небо. Собравшиеся перед домом слуги и горничные с запачканными сажей лицами с ужасом взирали на происходящее. Все плакали. Из соседних домов выскакивали соседи в халатах и тапочках. Кто-то плескал водой из ведра на беснующийся океан пламени. Наконец Линвуд заметил Альберта. Венеции нигде не было видно.

— Венеция! — вскричал он, но ответа не получил.

Он пробрался к Альберту через царящий вокруг хаос и заметил, что старый дворецкий держит в руках его трость.

— Слава богу, вы вернулись, милорд. Она все еще внутри! — сказал Альберт, возвращая ему трость.

Линвуд наспех пробормотал слова благодарности, выхватил из кармана носовой платок и, обмакнув его в ведро с водой, прижал к лицу. Передняя дверь была распахнута настежь. Он вошел в холл, наполовину охваченный пламенем.

Деревянная балюстрада загорелась, когда он поднимался по ступеням. Из-за густого едкого дыма, разъедающего глаза, он едва видел, что творится вокруг.

— Венеция! — звал он, пытаясь перекричать ревущее пламя. — Венеция!

Наконец он заметил ее, бледное видение с белым, точно мел, лицом и черными как ночь волосами. Ее изумрудно-зеленое платье было хорошо заметно среди оранжевых языков пламени. Она кашляла.

Едва Линвуд поднялся на второй этаж, как ступени за его спиной обвалились. Схватив Венецию и прижав к себе, он втолкнул ее в спальню и закрыл за собой дверь, обеспечив им несколько драгоценных минут.

В ее глазах отражались страх и шок. Линвуд понял, что готов на все, лишь бы только стереть это выражение с ее лица.

— Лестница сгорела, — сообщил он.

— Другого пути нет, Френсис. Мы в ловушке.

Он посмотрел на окно. Проследив за его взглядом, она сказала:

— Мы на втором этаже. Прыгать отсюда слишком высоко.

— В таком случае нужно смягчить падение.

Он поднял скользящую оконную раму, впустив в комнату поток холодного воздуха с улицы. Огонь за дверью взревел еще яростнее. Высвободив из своей трости клинок, Линвуд обрезал веревку, приводящую в действие подъемник окна. Оно тут же захлопнулось, и в комнате стало невыносимо жарко. Спрятав клинок обратно в трость, он сделал на конце веревки петлю и обмотал ее вокруг металлической защелки окна. Дым сгущался, дышать становилось все тяжелее. Орудуя серебряным набалдашником, он выбил стекло и избавился от наиболее острых осколков. Затем выбросил веревку в окно и вскарабкался на подоконник. Крепко удерживая веревку в одной руке, вторую протянул Венеции, но она не двинулась с места.