Елена Домогалова - Регина

Но ещё больше, нежели в языке веера, Регина и Луи запутались в лабиринте своих страстей. И не у кого было спросить совета, и некому было поведать свою боль. Медленные воды Сены уносили на своих волнах жаркое, солнечное лето — первое лето Регины в Париже. Наступала осень, тёплая, пронизанная запахами спелых яблок и ночных костров с берега реки, напичканная еженедельными великими праздниками: Рождеством Богоматери, праздником Святого Креста, днём святого Ремигия и многими другими большими и малыми "святыми" днями. Сколько раз порывалась Регина открыться умной, всё понимающей Екатерине-Марии, которая уж точно что-нибудь бы придумала, посоветовала, но страх удерживал её, страх потерять единственную подругу, страх услышать приговор своему сумасшествию, страх потерять последнюю надежду на невозможное своё счастье. Луи и вовсе сам себе боялся признаться в том, что ему нужна одна лишь Регина. Так и маялись оба, так и жили, сгорая на медленном, отравленном огне, каждое утро собирая остатки сил, чтобы улыбаться, разговаривать, продолжать играть свои роли в этом театре абсурда под названием светская жизнь.

На все расспросы друзей, кормилицы, преданных пажей оба отмалчивались. И оба с каждым днем всё сильнее ощущали необходимость принятия какого-то решения. Луи больше не мог делать вид, что не замечает молчаливого, неодолимого зова в глазах сестры, да и для неё уже не было тайной то немыслимое обожание, то преклонение, с которым он относился к ней. И с каждым днем им всё труднее было противостоять своему чувству.

Было бы глупо думать, что проницательная герцогиня де Монпасье и мудрый Филипп ничего не заметят, что в Лувре оставят без внимания бесшабашные выходки графа и лихорадочную нервозность его сестры. Однажды Филипп не выдержал и безобразно напился вместе со своим новоявленным соперником Шарлем Майенном в любимом кабаке последнего "Белый конь". В окружении сердобольных "племянниц" хозяина незадачливые ухажёры плакались друг другу в жилетку.

— Я не понимаю эту женщину. Совершенно не понимаю! — бормотал Шарль, уткнувшись носом в роскошную грудь своей подружки Анетты.

Разумеется, он имел в виду не её, а Регину.

Филипп, лениво отмахиваясь от двух белокурых близняшек, имена которых у него постоянно вылетали из головы, пытался объяснить ситуацию:

— Я её тоже не понимаю. Но я её люблю. И ты её любишь. Потому что — не понимаем. А если бы мы её понимали, то мы бы её уже не любили, потому что не понимаем.

— Переведи, — герцог на минуту оторвался от Анетты.

— Регина — это загадка. Мы с тобой в ней просто запутались. Все остальные похожи друг на друга, они все подражают либо Марго, либо твоей сестре, либо старухе Пуатье в её лучшие годы.

— О! Я это тоже заметил.

— Я о чём и говорю. А графиня — она такая одна. Она никому не подражает. Она ни на кого не похожа. Мы не можем её предсказать, не можем её сравнить. С такими, как она, никто ещё не сталкивался в Лувре. И она сама себя не всегда понимает. Вот. А мы запутались в ней, и чем больше пытаемся её понять, тем сильнее запутываемся. Скоро ни тебя, ни меня уже не будет — мы растворимся в ней и останется только наша к ней любовь.

Шарль потрясённо замолчал, а потом выдохнул:

— Хорошо сказал! Ронсар бы повесился от зависти. Только, знаешь, по-моему дело обстоит гораздо проще. Графиня в кого-то влюблена.

— Я знаю.

— В кого?!

— Я не знаю. Не в меня.

— И не в меня.

— Может, в нас, — подали голос обделённые вниманием красавца Филиппа близняшки Мари и Лили.

Филипп по очереди трогательно поцеловал их в виски:

— Нет, мои ангельские птички. Эта женщина влюблена не в вас.

— Граф, а что ты будешь делать, если узнаешь имя человека, которого она предпочла нам?

— А что я смогу сделать? Останусь её другом и сделаю всё, что от меня зависит, чтобы она была счастлива с этим мужчиной. Чтобы он её не обидел.

Шарль от изумления открыл рот:

— Ну ты даёшь! А я вот вызвал бы его на дуэль и заколол к чертовой матери. Чтобы под ногами не путался. От соперников нужно избавляться.

— А если Регина полюбит меня? Тоже вызовешь на дуэль?

Неожиданно для себя самого Шарль крепко задумался. На лице его отразилась усиленная работа мысли, а рука сама собой скользнула в декольте Анетты. Думал он долго. Рука его успела исследовать и содержимое декольте, и перебрать завитые чёрные локоны, и нырнуть под юбку. Наконец, Шарль сказал:

— Нет. Тебе бы, пожалуй, уступил. В память о сегодняшней попойке. А если серьёзно, то я и без графини проживу. И даже очень неплохо проживу. А ты, дружище, без неё пропадёшь. Она тебе нужнее, чем всем остальным.

— Это так заметно?

Герцог кивнул головой. Это было не просто заметно — об этом знал весь Париж. Филипп умирал без Регины. Она заменила ему и воздух, и воду, и сон. Она неслышно вошла в его душу и вытеснила из неё Бога, заполнила собой его жизнь и стала Вселенной.

— А ты заметил, — после минутного молчания продолжил Филипп, — что графиня очень несчастна? Ей больно дышать, больно улыбаться. Она живёт на пределе своих сил.

— Лучше этого не замечать. Ей ты не поможешь и сам с ума сойдёшь. Она не такая беспомощная, как ты думаешь. Клермоны все такие: со всем и со всеми справляются самостоятельно.

— С Бюсси тоже что-то неладное.

— Вот уж кто меня меньше всего волнует, так это твой лучший друг. Ты меня извини, Филипп, но твой несравненный Бюсси слишком высокого о себе мнения и если кто-то, наконец, заставил его приспустить флаги и поднять щит, а не меч, то я только рад этому. И уж его-то настроение объяснить легче лёгкого: Луи выбрал орешек не по своим зубам. Какая-то Великая женщина дала ему от ворот поворот, вот он и бесится. Это не мы со своей несчастной любовью. Это его больное самолюбие. Помяни моё слово, как только крепость сдастся, все болезни графа пройдут как не бывало.

— Мне, конечно, не очень приятно выслушивать от тебя такие речи о своём друге, но, по большому счету, ты прав.

— Давай лучше выпьем ещё бутылку этого чудесного бургундского и развеселим наших пташек, а то они от этих разговоров совсем приуныли.

Товарищи по несчастью звонко сдвинули бокалы и обняли своих случайных подруг. Кабак они покинули на рассвете следующего дня и посмели показаться на глаза графини де Ренель только через два дня, когда следы бурной попойки, драки в квартале Тампль и бурной ночи с сестрицами д'Астрэ полностью исчезли.

Регина тем временем решала, что ей делать: пытаться ли забыть о своей страсти (но это было невозможно и она это знала), добиваться ли желаемого всеми способами несмотря ни на что или просто жить, плыть по течению и не сопротивляться судьбе. Но любовь её была столь велика, что со временем Регина перестала ощущать боль её невозможности, она привыкла к ней и боль эта стала уже частью её жизни, её души. И тогда она научилась заново дышать, смотреть, двигаться, смеяться, радоваться жизни. Она не смирилась — она просто остановилась в ожидании чего-то, что подскажет ей ответ, ускорит развязку.