Челли Кицмиллер - Коснись зари

Хеллер все еще не могла прийти в себя от услышанного.

— Ты хочешь, чтобы я не отталкивала его и позволила ему за мной ухаживать?

— Мне было бы крайне неприятно видеть, как ты его теряешь. Думаю, он вполне подходящий муж для тебя.

— Но я не хочу замуж. И кроме того, он не джентльмен!

— Я не слепая, Хеллер, и знаю точно, каков он. Безудержный авантюрист, но также и человек чести.

— А я утверждаю, что между нами нет ничего — одна только похотливая страсть. — Хеллер спрыгнула с кровати и начала мерить шагами комнату.

Глаза Абигайль расширились от удивления.

— Где ты набралась всего этого? — Она предупреждающе подняла руку. — Не говори ничего, я знаю, Элизабет Пенниуорт! — Старушка презрительно фыркнула.

Хеллер доверительно накрыла своей рукой руку Абигайль.

— Нет, тетушка, это так мама называла свое чувство, разговаривая с ночными посетителями. Она поясняла, что так ей проще выжить.

Абигайль побледнела.

— Это только еще раз доказывает то, что я сказала. Твоя мать использовала свой лучший ресурс — себя, — чтобы обеспечить еду и кров для вас обеих. Ради Бога, Хеллер, обдумай не спеша и тщательно мои слова, и ты сама все поймешь. Твоя мать была хорошей женщиной. Несмотря на то, что она делала, и хватит обвинять ее! Мы поговорим снова, но позже. — Она поднялась и направилась к двери, бормоча себе под нос: — Несносная девчонка. И страшно упряма, страшно!

Дверь между комнатами захлопнулась, затем снова отворилась.

— Не забудь о дневнике! — Голова Абигайль скрылась, на этот раз окончательно.

Хеллер машинально кивнула. Она чувствовала невыносимую усталость; единственное, чего ей хотелось, — это поскорее лечь спать. Главное, не думать больше ни о чем: ни о Гордоне Пирсе, ни о музее, ни о голове в банке, ни о доне Рикардо… ни о матери.

Но как она может перестать думать о вещах, которые так важны для нее?

Она вдруг вспомнила о жизнеописании Хоакина Мурьеты. Чтение наверняка отвлечет ее, вот только надо вспомнить, куда она положила книгу.

Хеллер принялась осматривать комнату, но книги нигде не было, должно быть, она оставила ее в кебе.

С досады вздохнув, она быстро разделась и легла. И вскоре вопреки ожиданиям уже спала глубоким сном.

Удалившись к себе в комнату, Абигайль начала готовиться ко сну. Часом позже, когда она уже расстелила постель, раздался стук в дверь и на пороге появился богато одетый китайский мальчик; в руках он держал чрезвычайно красивый букет: такого, пожалуй, ей раньше никогда не доводилось видеть.

— Босс просит простить, что он ломает зонтики. Он просит передать, что ему жаль…

Когда Абигайль благосклонно кивнула, мальчик прошел в комнату и поставил букет на пол, а затем с поклоном удалился.

Абигайль как зачарованная смотрела на красочный букет. Зонтики! Дюжина, каждый разного цвета — некоторые гофрированные и с тесемкой, один с бахромой, другой полосатый, зонтик, который напомнил китайскую пагоду…

Она рассмеялась. Какой умный человек этот дон Рикардо. Как ловко он пробудил в ней желание снова стать молодой! Высокий, с мощной мускулатурой и темным загаром… Если бы только она могла заставить Хеллер видеть то, что видит сама! Они были бы хорошей парой и родили славных детей…

Абигайль в расстройстве развела руками, затем быстро прошла в смежную комнату, намереваясь рассказать Хеллер о букете. Найдя свою племянницу спящей, она все же решила, что лучше пока оставить девочку в покое, и, на цыпочках вернувшись назад, осторожно закрыла дверь между комнатами.

Сны Хеллер были заполнены неопределенными образами и странными звуками. Со стороны доносились мягкие шаги и шепот голосов, затем кто-то зажал ей рот… Она проснулась. Китаец с длинной черной косой и злобным выражением на лице склонился над ней. Она кинулась к противоположной стороне кровати, как оказалось, только для того, чтобы столкнуться с другим человеком, который держал угрожающе сверкавший нож.

Крик вырвался из ее горла, но тут же оборвался — рука, в которой была тряпка, заткнула ей рот. Сильный запах заполнил ноздри, губы обожгло сладковатым приторным вкусом. Затем все исчезло.

Лютер Мейджер одну за одной отсчитывал золотые монеты, и они со звоном падали в открытую ладонь Кантона Чарли.

— Триста восемьдесят, триста девяносто, четыреста.

Китаец вскинул голову.

— Девочки-рабыни — четыреста. Украсть белую девчонку — шестьсот. Вы платить, или я посылать таня.

— Что?! Угрожать мне? Ах ты, сукин сын, обманул меня на последних трех девках, а теперь забыл про должок? Это все, что тебе причитается. Бери и проваливай! — Лютер схватил со стола кнут и замахнулся.

Чарли отпрянул, затем быстро повернулся и, бормоча проклятия, направился к лестнице; при этом его коса раскачивалась из стороны в сторону, как крысиный хвост.

Лютер знал: произнесенные только что угрозы не были пустыми словами, но золото значило для него слишком много, и он не мог им разбрасываться. Положив кнут, он подошел к кровати, на которой спала Хеллер.

В тот момент, когда она появилась перед ним в холле гостиницы, Лютер сразу понял: это было то, что он искал. Богата, красива, образованна — идеальная жена для энергичного бизнесмена из Сан-Франциско. Если бы не инцидент в музее, Хеллер в конечном счете приняла бы его приглашение и приехала к нему, чтобы увидеть коллекцию, но он тогда потерял голову и выставил себя дураком перед этим проклятым мексиканцем.

Едва он позволил вернуться воспоминаниям, как его рука задергалась: пуля Монтаньоса, задев указательный палец, оставила на нем большой уродливый шрам.

Единственным положительным результатом посещения музея было то, что он видел голову. Без сомнения, она принадлежала Мурьете и даже в столь уродливом виде сохранила его черты.

Улыбаясь, Мейджер склонился над Хеллер и начал раздевать ее.

— После того как я пересплю с вами, мисс Пейтон, вы будете умолять меня жениться на вас!

Когда все, кроме сорочки, было снято, он отступил и пристально взглянул на нее. До этого момента он думал не о физическом наслаждении, а только лишь о ее согласии выйти за него замуж, но неожиданно пробудившееся влечение заставило его подумать, что он близок к возвращению былой формы.

Не зная, когда точно закончится действие эфира, Мейджер продолжал целовать и трогать ее, понимая, что вряд ли сможет делать это после того, как она проснется.

Одинокий всадник упорно скакал на восток и натянул поводья, лишь когда достиг залитого лунным светом горного хребта. В течение долгого времени конь и наездник стояли неподвижно, созерцая реку, вдыхая прохладный ночной воздух.