Мэдлин Хантер - Обладание

— Он тебя обижал?

— Нет. Скорее, утомлял. Знаю, нельзя так отзываться о покойных, но это правда. Он был очень набожным человеком. Все вечера проводил в молитвах и приходил в постель с намерением не поддаваться плотским грехам, однако время от времени богобоязненность ему не помогала. Я не испытывала отвращения от того, что делила с ним постель, но это было… утомительно.

Почему она рассказывает ему об этом? Ей вдруг показалось, что она надоедает ему своими скучными историями. И все же в этой ночи, когда их объединяет ритм всей вселенной, казалось, что говорить можно обо всем.

— Я с этим мирилась потому, что я была его женой, и потому, что я хотела иметь детей. Не из-за благополучия, которое дети принесли бы мне в случае его смерти. Мне просто хотелось иметь свою семью. И собственный дом, это тоже немаловажно. Простые, собственно, вещи, которые есть у каждой женщины. Между нами не было никаких чувств; да и как они могли зародиться за такое короткое время? Но я была довольна. И этого удовлетворения мне сейчас не хватает.

Так вот они и добрались туда, куда и должны были прийти, и она принялась выкладывать ему доводы, призванные стать основанием для отказа разделить его страсть, и он сам вывел ее на нужную тропу. Впрочем, ей не составляло труда говорить об этом, — она вела себя так, словно обращалась к близкому другу, которому можно полностью доверять.

— И из-за Брайана ты не могла заняться устройством собственной судьбы.

— Да, но совершенно не жалею. Ни капельки не жалею ни об одном дне, прожитом за эти четыре года. Однако то время позади, и настала пора позаботиться о себе и своей жизни.

Она ожидала, что после такого откровенного заявления он отступится, но вместо этого его рука принялась играть с длинным непослушным локоном еще активнее.

— Для чего тебе и нужен свободный каменщик.

— Не обязательно каменщик. Это может быть человек и другой профессии, лишь бы он оказался хорошим мужем, хорошим отцом, чтобы мы вместе с ним стали настоящей семьей. Такой человек не возьмет меня в жены, если узнает, что я делила постель с другим.

Она должна была сказать об этом напрямик, от этого никуда нельзя было деться, и Мойра почувствовала какое-то изменение в окружавшей ее ауре в ответ на неприкрытую откровенность лишь внешне завуалированного отказа. Какая-то вспышка силы и властности, от которой его близость, доселе едва заметная, вдруг приобрела непомерные размеры, окутывая ее с головой, заставляя содрогнуться от… От чего же? Что в нем было? Покровительство? Обладание? Гнев? Она не могла понять; но ей казалось, что он накинул на нее невидимый плащ. И в образовавшемся коконе продолжал звучать их совместный ритм, только теперь его сердце застучало сильнее, беря главенство на себя, определяя ритм и требуя от нее подчинения. Неожиданная смена настроения потрясла ее, и она попыталась собрать силы, чтобы противостоять его влиянию.

— Не все мужчины столь набожны, как Джеймс, — произнес он как ни в чем не бывало.

Почему же от высказанных соображений и доводов ей стало так грустно? Она помедлила, несколько мгновений наслаждаясь единством, в котором слились их души.

— Нет, зато все мужчины гордецы. Им не нужны жены, о которых ходят всяческие слухи. Вряд ли кто-то захочет взять в жены женщину, которая была содержанкой лорда. Кем бы ни был мой будущий муж, он наверняка будет расспрашивать о вас точно так же, как Джеймс справлялся о Рэймонде. И мне хочется, чтобы в следующий раз я могла ответить так же искренне, как и в прошлый.

Он выпрямился и придвинулся вплотную к ней. Это движение напугало Мойру, и она едва не отпрянула от высокого тела, мелькающего рядом с ней в темноте.

— А что ты ответила Джеймсу, когда он расспрашивал тебя? — его тон по-прежнему звучал легко и непринужденно, однако происходило уже нечто иное, скрытое видимой непринужденностью беседы, и это иное она чувствовала и душой, и телом. Страх и покорность накапливались, побуждая ее к бегству. Пятки Мойры болтались в нескольких дюймах от земли, и было бы совсем несложно спрыгнуть и пуститься наутек. Да, но куда бежать? Невидимый плащ, казалось, укутывал ее все плотнее и плотнее, удерживая ее на одном месте рядом с ним. Она не могла пошевелиться. Сейчас она едва была в состоянии говорить, а о прежнем легком тоне не было и речи.

— Я сказала, что никогда не была в постели Рэймонда.

— Ответ весьма расплывчатый. Рассудительный человек запросто поймет, что существовали и другие возможности. Учитывая, что мы с тобой проведем вместе очень много времени, ты должна будешь дать своему каменщику более конкретный ответ.

Она почувствовала, как кровь приливает к лицу.

— Я скажу… что Аддис де Валенс никогда не был моим любовником.

Он мягко рассмеялся.

— И все же точности в ответе не хватает, Мойра, к тому же ответ не до конца правдив. Нет, ты должна будешь дать совершенно однозначный ответ, не допускающих никаких кривотолков. Ты, к примеру, можешь сказать так: мой лорд никогда не имел меня.

Смех Аддиса слегка согрел и успокоил ее. Вероятно, ее доводы все-таки подействовали на него в конце концов.

— Или еще конкретнее. Я могу поклясться, что я никогда не прелюбодействовала с вами.

— Тоже сгодится.

Она облегченно рассмеялась:

— Вы добрый человек, Аддис. Понимаете все и даже шутите по этому поводу!

Он не ответил. Она повернулась и обнаружила, что Аддис пристально смотрит на нее. Несмотря на слабый лунный свет, ода увидела — нет, угадала, — его выражение лица, и сердце Мойры совершило головокружительный скачок.

— Значит, ты так все воспринимаешь, Мойра? Как шутку? — его рука проскользнула за ее спину, и он привлек ее к себе. — Нет, прекрасная леди. Это были переговоры.

Его губы завладели ею прежде, чем она успела воспротивиться. Нежный, но крепкий, первый поцелуй свидетельствовал о решимости, остановить которую могла разве что открытая борьба, и ничего более. Слабые протесты мелькнули в сознании Мойры, но тут же улетучились, и она полностью отдалась пьянящей сладости поцелуя. Невидимый плащ, сотканный из наслаждения, покрывал теперь их обоих, и под ним было тепло и надежно. Восхитительное ощущение единения переполняло ее, тщательно отрепетированные аргументы и объяснения исчезли вместе с остатками здравых мыслей, унесенные прохладным ночным бризом.

Его язык настойчиво проникал в нее, исследуя, пробуя, повелевая. Его сердцебиение подавляло ее пульс, подчиняя его своему ритму. Приливы жара захлестывали ее, выжигая последние остатки нежелания и нерешительности. Мойра обняла его, желая почувствовать надежность, а в ответ он так прижал ее к себе, что груди стало больно. Скорость, с которой в закипающей страсти испарилось казавшееся — столь незыблемым благоразумие, пугала и возбуждала одновременно. Она потеряла способность управлять собой, беспомощная перед половодьем ощущений и желаний, от которых все тело пробирала глубокая дрожь.