Зия Самади - Избранное. Том 2

Шестеро узников стали доставать свои скудные припасы: сухари, сахар, курагу, у кого-то нашлось даже немного меду. Но это были крохи. Арестанты связались с соседними камерами и попросили собрать, что можно из еды для батура и во время прогулки оставить собранное в укромном месте, чтобы потом можно было забрать пищу.

— Все припасы мы отдадим Гани, сами будем есть только то, что останется после него, — сказал Хау.

— Конечно, Хау-танджан, — поддержал его турфанец.

— Нам ничего не жалко для палвана.

— Лишь бы стал он поскорее на ноги!..

— Я слышал, — сказал турфанский дехканин, — что моча младенца очень помогает заживлять ожоги.

— А младенца-то где достать?

— Ничего, наверное, сойдет и моча взрослого, — заметил Хау.

Вся камера была занята заботами о Гани. Ему растирали онемевшие ноги, сменяли тряпки, пропитанные мочой, его кормили и поили.

Лучшее лекарство — участие и забота друзей. Не прошло и трех дней, как могучий организм Гани начал побеждать. Батур пришел в себя, стал потихоньку приподниматься и даже садиться, изредка находил в себе силы пошутить по-прежнему… Но на спине он все еще не мог лежать.

По случаю китайского праздника заключенным выдали немного мяса. Арестанты собрали все свои порции, оставив себе лишь хлеб, и сложили их в миску Гани.

— Нет, такое дело не пойдет, я не стану этого есть, — сказал Гани. — Разделите поровну.

— Ты обидишь нас, Гани, набирайся сил, нам нужна твоя сила, — настаивал Хау-танджан.

— Ну что вы, ведь мясо здесь выдают только раз в год, и вдруг я его съем один, нет! И не говорите! Для меня съесть это мясо все равно, что вас самих есть, не буду! — твердил Гани. В конце концов его уговорили откусить по кусочку от порции каждого. После трапезы Хау задумчиво произнес:

— Мы здесь сейчас словно братья. Каждому из нас все равно, кто китаец, кто уйгур, кто кумулец, кто турфанец. Мы здесь ничего не делим на «твое» и «мое». Нет среди нас начальства и подчиненных, все мы равны. Почему так? — После паузы Хау сам же ответил на свой вопрос: — У нас у всех и боль одна и цель одна — свобода и равенство. Шэн Шицай китаец, я — тоже. Но он сейчас стоит у власти, казнит и уничтожает вас. Я — против него. Он — мой враг, смертельный враг! Он враг народа! Не только вашего, но и моего народа. Я верю, знаю: придет время и сгинут навек такие, как Шэн Шицай, наш народ станет свободным…

— Да сбудутся твои слова, Хау!..

— Но свобода сама не придет, и никто не подарит ее нам. За нее надо сражаться, — говорил Хау. Он рассказал товарищам о том, как боролась Китайская коммунистическая партия, как Советский Союз побеждает гитлеровский фашизм и о том, что народ Синьцзяна тоже поднялся на борьбу за свою свободу. Все внимательно слушали Хау-танджана. Гани принимал его рассказ близко к сердцу. Он всей душой верил Хау. Хау был китаец, но такой китаец, который борется за правду. Если бы все были такими, то и вражды бы никакой никогда не возникало между двумя народами.

…Как-то Гани сказал:

— Братцы, я прошу рас, хватит лечить меня мочой. Конечно, ради пользы все можно стерпеть, но у Хау моча уж очень чесноком да джусаем пахнет…

Хау рассмеялся, за ним другие узники.

— А может, она у него как раз потому особенно целебная, — подхватил шутку кумулец.

— Спасибо, друзья, вы за мной как за ребенком ухаживали, но хватит уже, теперь я пошел на поправку, обойдусь своими силами…

— Ни в коем случае. Еще несколько дней ты должен лежать без лишних движений, — строго сказал Хау. — И никаких разговоров, будешь лежать!

И остальные поддержали его.

— Как-то раз, — вспомнил Гани, — меня арестовали и вели под конвоем в Урумчи. Где-то возле местечка Саван я попросился по нужде и, когда черик развязал мне руки, я легонько пристукнул его и бросился в заросли кустарника. Двое других кинулись за мной, давай стрелять и прострелили мне ногу. Все же я сумел укрыться в кустах.

— Не нашли?

— Где им, темно уже было…

— Ну что ж, значит, аллах был за тебя.

— Да уж он, конечно, на моей стороне… У меня вышло много крови, я потерял сознание. Очнулся, когда уже светало. Нога как не своя, опухла и страшно болит. В бедре, там, где пуля вышла, торчит наружу мясо. Ну, думаю, беда, загниет — погибну. Я вырвал это мясо, потом достал из подкладки фуфайки клочок ваты, сжег ее и пеплом замазал рану, из нее кровь сочилась. Потом оторвал рукав рубашки и туго-туго перетянул ногу…

— О господи, до чего только не додумается человек в беде!..

— Понимаю — черики пойдут по следам крови и настигнут меня. Надо уходить. Попробовал идти, опираясь на палку — не могу. Тогда я пополз. Как раз как солнце показалось, дополз до берега реки Манас. Я в воду — и отдал себя на волю течения…

— Как же ты не утонул?

— Да я с детства в воде как рыба!

— Молодец, Гани!

— Проплыл по течению километра два и укрылся в камышах. Ну там меня никто, кроме аллаха, не смог бы найти. Помните, Назугум тоже в камышах пряталась?

— Точно!

— Около десяти дней пробыл я там…

— А как же ты не умер с голоду десять дней не шутка…

— Ну что вы, Нияз-тага. Да ведь под руками столько рыбы!

— А рана-то, рана? Как она?

— Я раньше слышал, что надо кожу вокруг раны обрабатывать расплавленным маслом, тогда рана затянется. Вот я и обрабатывал ее растопленным рыбьим жиром. И вправду рана стала быстро заживать.

— Ну что ты за батур, Гани! — выразил свое восхищение кумулец.

— Ну так вот, вместо того, чтобы мочиться мне на спину, вы лучше смазывали бы ее растопленным жиром, — обернул в шутку свой рассказ Гани. Где же было взять масла в камере!

В эту ночь дежурил около Гани Хау. Уже несколько ночей хорошо спавший Гани на этот раз долго не мог уснуть, ворочался, думая о чем-то своем.

— Ну, чего ты возишься и вздыхаешь, спи! — тихо, чтобы не разбудить товарищей, сказал, наконец, Хау.

— Да вот, что-то не спится…

— Ну тогда расскажи, как тебя допрашивали в последний раз, чего добивались?

— Эх, Хауджан, лучше не говорить об этом…

— Говори, хуже вез равно не будет.

— Пригрозили, что если я не дам согласия, всю мою родню арестуют и пытать станут.

— Ну и сволочи, ну и сволочи!

— Любыми средствами они хотят меня заполучить. Говорят: соглашусь — дадут дом, машину, любую бабу. — Гани не выдержал и засмеялся.

— Тише! Разбудишь всех… — прикрыл рот Гани Хау. — А что ты, собственно, должен делать?

— Я-то? А я должен согласиться стать заместителем Любинди и начальником караула… Тьфу! Собаки! — Гани хотел встать, но Хау удержал его.