Виктория Холт - Леди-Солнце

— Элинор сейчас выглядит очень счастливой, — примирительно сказала Филиппа.

— Уверен, ты поможешь ей понять, что ей желают только хорошего.

— Я так и поступаю, дорогой. Надеюсь, он будет с нею добрым.

— Конечно, он не посмеет быть иным с моей сестрой!

— Он суров и честолюбив, и он взрослый мужчина, а ей лишь тринадцать, — продолжала Филиппа. — Я слышала, его первая жена была невысокого происхождения, но зато очень богата, и ее родители согласились тогда оплатить все его долги. Но, упаси Боже, больше ничего худого я не слышала!

— Что ж… — Эдуард слегка улыбнулся. — В одном мы можем быть вполне уверены: на сей раз брат его жены и не подумает оплачивать его долги.

— Но зато он получает в жены английскую принцессу!

Эдуард недоверчиво взглянул на жену — не насмешка ли прозвучала в ее голосе? Но лицо Филиппы было совершенно серьезно.

— Ах, дорогая, — произнес он растроганно, — ты слишком наивна и добра. Я уже говорил это тебе и не устану повторять вновь и вновь. Но не думай, что я хотел бы видеть тебя иной… Что же касается Элинор, то опять не могу не повторить: она должна своим браком послужить благу родной страны, как и ее сестра Джоанна. В этом судьба и роль каждого члена королевской семьи. Я рад, что нашей Элинор нравится при этом ее смуглый герой… Да, ей придется вскоре отправиться в этот Гельдрес, как отправилась в Шотландию бедняжка Джоанна. Тут уж ничего не поделаешь, моя дорогая, ведь то же самое произошло и с тобой.

— И я не устаю благодарить Бога за то, что мой долг и моя любовь сошлись на одной дороге! Что судьба привела вас в леса нашего Эно и мне было достаточно одного взгляда на тебя, чтобы полюбить навеки!

— А я, увидев тебя, воскликнул в душе: «Вот она, моя королева!»

— Будем же молиться, чтобы Элинор досталось не меньше счастья, чем нам! — великодушно решила Филиппа, на что Эдуард ответил:

— Да будет так, но ты ведь знаешь, никто не может быть так счастлив, как мы…

Эдуард пожелал, чтобы его сестра уехала в новую для нее страну с богатым приданым, взяв с собой не только одежду и драгоценности, но и кое-какую мебель и многие другие необходимые вещи. Поэтому в замке, и особенно в покоях самой Элинор, кипела работа. Шили и примеряли наряды, и первым советчиком невесты была, конечно, Филиппа.

Ах, как прекрасно смотрелись на тонкой и гибкой, как тростинка, девушке ее новые одежды! Изумительный плащ из голубого брюссельского сукна, отороченный собольим мехом; подвенечное платье из золотистого испанского шелка; прошитые золотыми нитками и украшенные жемчужинами мантильи; туники из бархата и отливающей серебром парчи…

Король преподнес сестре дорогие украшения — диадемы из жемчуга и бриллиантов и несколько поясов с рубинами и изумрудами.

Невеста увозила с собой мебель, и в первую очередь огромную супружескую кровать с занавесями из арабского шелка, расшитыми узором из искусно переплетенных гербов Англии и Гельдреса. А еще были стулья, столы, ковры, гардины. Даже карета, тоже подарок брата, с гербами на дверцах, обитая внутри лиловым бархатом, по которому разбросаны вышитые золотые звезды. Ну и, разумеется, целые горы ножей, ложек, тарелок, кружек и другой утвари.

Багаж принцессы этим не ограничивался. Она брала с собой множество всевозможных съестных припасов, среди которых были корица, имбирь, шафран, рис, финики, а также — она обожала сладкое! — сто двадцать голов белого сахара и еще больше темного сахарного песка.

Сама Элинор позаботилась, чтобы у нее было побольше брусков сандалового дерева, ведь если его как следует размельчить и попудрить щеки, то они покроются красивым здоровым румянцем, которого так не хватало ее бледному лицу и какой она не без зависти видела на пухлых щечках Филиппы.

Понадобилось несколько кораблей, чтобы увезти все это, и их уже начали загружать в порту Сэнвидж…

Пришел черед и для Элинор покинуть родной дом, родную страну. Со слезами на глазах прощалась она с братьями, с Филиппой. В последнюю минуту та преподнесла ей меховую накидку, а Эдуард подарил шесть покрывал для алтаря, которые попросил оставлять в церквах, что встретятся ей на пути в новую страну.

К морю она ехала верхом во главе великолепной кавалькады из ста тридцати шести придворных, рыцарей, оруженосцев, мажордомов, пажей, камеристок, прачек, птичников и солеваров…

На всем пути толпы людей встречали и приветствовали всадников. И отношение к ним было куда более благосклонным, чем к тем, кто сопровождал ее сестру Джоанну в Шотландию несколько лет назад: тот брак в народе не одобряли. Элинор же, судя по всему, отнюдь не чувствовала себя несчастной.

Люди сейчас были довольны королем, а потому провожали его сестру к мужу в Гельдрес одобрительными возгласами.

Филиппа скучала по уехавшей подруге и родственнице. Ее переживания были бы сильнее и глубже, если бы не новое радостное событие, которое целиком поглотило ее, — она вновь была беременна.

И снова собралась в Вудсток, где родился ее дорогой первенец.

— У меня такое чувство, — говорила она, — что этот замок приносит мне удачу.

Эдуард охотно поддержал ее, и начались приготовления к переезду в Вудсток и предстоящему появлению на свет нового малыша.

Было изготовлено две колыбели, одна — обычная, вторая — парадная, для королевских приемов, если, например, представители знатных родов пожелают поглядеть на ребенка. Она была огромная, с гербами Англии и графства Эно, обшита золотистой тафтой и меховым покрывалом из шести сотен шкурок мелких пушных зверьков.

В шестнадцатый день июня в год 1332-й от Рождества Христова у Филиппы, королевы Англии, родился второй ребенок. Это была девочка — такая же, говорили окружающие, красивая и совершенная во всем, каким был при рождении маленький Эдуард.

Король выказал огромную радость, и, если даже в душе предпочитал, чтобы новорожденное дитя снова оказалось мальчиком, об этом никто не мог знать: слов любви и восторга на долю девочки досталось ничуть не меньше, чем ее брату…

Эдуард не переставал думать о матери. Однажды он посетил наконец замок Райзинг и узнал от приближенных об ее состоянии во всех подробностях: она по-прежнему страдает приступами безумия, и ее угнетенность может привести к тому, что она причинит себе какой-нибудь вред.

Эдуард повидался и с ней, он был мягок и почтителен, — она его мать и всегда много значила для него. Он предупредил всех в замке, чтобы никто не смел относиться к ней менее уважительно, чем того требует ее сан, и не забывал, что она мать короля.

Однако он не счел возможным освободить ее из замка и приблизить ко двору, а также не пожелал часто видеться с ней, потому что не мог забыть об убитом отце, и страшные картины его смерти не однажды вставали у него перед глазами.