Ширли Басби - Вечные влюбленные

— И все мы тоже, — вздохнул Николаc.

Паллас ласково улыбнулась ему.

— Ты не пожалеешь об этом, и, надеюсь, когда-нибудь оценишь свою сестру. Может, она и вспыльчивая, но не такая высокомерная и острая на язык, как кажется. Когда позапрошлой зимой я болела и страшно кашляла, а это длилось несколько месяцев, она почти не отходила от меня и была доброй и заботливой. Вам двоим, похоже, больше всех досталось.

— Ну если ты так считаешь… — сухо заметил Николаc.

— Да. — Голубые глаза ее засверкали над краем чашки, которую она держала в руке. Отпив глоток чая, она поставила чашку и решительно произнесла:

— А теперь скажи мне, пожалуйста, почему ты так неожиданно вернулся? Я думала, ты собираешься остаться в Лондоне до конца «небольшого» сезона.., или пока не найдешь?..

Николаc усмехнулся. Интересно, что он может сказать, черт возьми? Вряд ли сможет объяснить, что поспешно вернулся домой из-за опасения сделать предложение леди Мэрианн Галливел. Единственное, ради чего он ездил в Лондон, — найти невесту. А что касается разговора, который состоялся между ним и герцогом Роксбери… Нет, чем меньше людей знает об этой причине возвращения в поместье Шербурнов, тем лучше.

Склонив набок голову, Паллас задумчиво смотрела на внука.

— Надеюсь, это не имеет отношения к этой ужасной особе, Мэрианн?

Николаc подпрыгнул как ужаленный.

— Откуда ты узнала про нее? — не успев подумать, спросил он.

Паллас улыбнулась.

— Дорогой, ты же знаешь, в таких домах, как наш, тайн не бывает. Слуги знают все. Когда ты несколько лет назад впервые повстречался с ней, Лавджой написал об этом своему дяде Беллингхэму, тот мимоходом обронил это моему камердинеру Симпсону, а тот сказал мне, что в Лондоне есть молодая леди, которая привлекла твое внимание. И только намного позже мы узнали, что она оказалась настолько безвкусна, что выбрала себе в мужья какого-то богатого старика. От нескольких моих друзей, выезжающих в свет чаще меня, я узнала, что теперь она вдова и очень хороша собой… Теперь она насылает на тебя свои чары?

— Ты — настоящая колдунья, — сказал Николаc, встревоженный и удивленный одновременно. — От тебя ничего не скроешь!

Бабушка засмеялась и, отпив еще чая, промурлыкала:

— О, я думаю, что если бы ты захотел скрыть от меня какую-нибудь тайну, мне пришлось бы здорово потрудиться, разгадывая ее. — Ее блестящие голубые глаза слегка затуманились, и она добавила:

— Но, разумеется, тебе придется применить весь свой ум, чтобы скрыть что-нибудь от меня!

— Да уж! — фыркнул Николаc. — Но отвечаю на твой вопрос: да, полагаю, именно из-за Мэрианн я так поспешно уехал из Лондона. — Он бросил на старую леди внимательный взгляд. — Видишь Ли, сейчас она готова выйти за меня замуж…

— В самом деле, дорогой? Но ведь, конечно, она этого не сделает? В конце концов, у нее уже была такая возможность, однако она ею пренебрегла. — Паллас сморщила маленький носик от отвращения. — Мы, Талмиджи, не пользуемся бывшими в употреблении вещами, пока не захотим этого всем сердцем. Только в таком случае мы так поступаем!

Поставив на стол чашку с блюдцем, Николаc мрачно сказал:

— Мое сердце не принадлежит ей, но, по-моему, найти невесту не так легко, как я думал вначале.

— Естественно, нет! Это же не покупка породистой лошади для собственной конюшни, сам понимаешь. Ты ведь ищешь себе жену.

Ту, что станет матерью твоих детей и с кем ты проведешь всю свою жизнь. — Бабушка наклонилась к нему. — Я знаю, что ты хочешь доставить мне удовольствие и что женитьба для тебя жизненно необходима, но, Николаc, — тихо произнесла она, — ты должен прежде всего доставить удовольствие себе. Это превыше всего. Ты будешь жить с этой женщиной и, надеюсь, проживешь долго после того, как я рассыплюсь в прах в могиле. — Лицо ее сделалось задумчивым. — Не торопись, чтобы не совершить ужасную ошибку…

— Как ты? — тихо спросил он.

Паллас пришла в замешательство: она поняла, что имеет в виду внук.

— О нет, мой дорогой! — страстно воскликнула она. — Я никогда не считала, что брак с твоим дедушкой был ошибкой!

Эту тему они никогда не обсуждали. Имя деда редко называлось, а если и упоминалось, то, как правило, в неодобрительном контексте. И тут до Николаcа внезапно дошло, что Паллас никогда не говорила о своем муже.

— Ты не обвиняешь его за то, что он бросил тебя? За то, что обошелся с тобой таким постыдным образом? — недоверчиво спросил Николаc.

Мягкий свет зажегся в глазах старой леди. Она посмотрела на огромную картину, которая занимала одну из стен комнаты.

— Нет, — хрипло ответила она. — Я никогда не винила его. Я любила, уважала его и несказанно жалела…

Николаcа разбирало любопытство. Он встал и подошел к написанному маслом портрету.

— Вы были красивой парой, — бесстрастно сказал он, рассматривая картину.

Портрет его бабушки и дедушки был написан через полгода после их свадьбы. Юное лицо Паллас светилось от счастья — столько в нем было любви к высокому строгому мужчине, ее мужу, стоявшему рядом с ней, что это поражало Николаcа всякий раз, когда он видел портрет. Паллас была изображена сидящей в этой самой комнате, одетая в пышное бальное платье из светло-голубого шелка и роскошно украшенная знаменитыми бриллиантами Шербурнов — тиарой, серьгами, ожерельем, брошью, браслетом и восхитительным кольцом с самым большим алмазом, который когда-либо видел Николае. Все эти бриллианты исчезли вместе с ее мужем.

Отведя глаза от кольца, Николаc принялся рассматривать лицо дедушки, поразительно похожее на его собственное. Это было гордое, даже надменное лицо. Густые черные волосы отброшены назад и открывают благородные брови, в черных испанских глазах читается намек на веселый нрав, решительный подбородок слегка поднят, большой подвижный рот изогнулся в слегка циничной улыбке. «С первого взгляда, — отметил Николаc, — ни за что не подумаешь, что это человек, который похитил жену другого, а затем бросил собственную жену и новорожденного сына». На портрете рука Бенедикта по-хозяйски лежала на спинке стула, на котором восседала Паллас.

Другой рукой он держал шпагу, висевшую у него на боку.

Николасу пришла в голову любопытная мысль, что оба этих жеста многое говорили ему о деде и поза эта не лишена смысла. Все в нем ясно указывало на то, что это человек, который заботится о себе.

— Я всегда думал, что ты должна была его ненавидеть, — медленно произнес Николаc, возвращаясь к своему креслу.

Паллас покачала седой головой:

— Никогда. Он хорошо относился ко мне, Николаc. Был добр, заботлив. — Она посмотрела в сторону, словно видя то, что внуку было неподвластно увидеть. — Я была молода и любила его. И до сих пор люблю. Я знала всю эту ужасную историю про нарушенную помолвку и про то, как подло Грегори похитил Терезу, но я была уверена… — Губы ее печально скривились. — Уверена, что смогу заставить Бенедикта полюбить меня, что вытесню образ Терезы из его сердца… — Она слабо улыбнулась. — Но, разумеется, не смогла. Связь между ними была нерушимой. Они были не виноваты, что так отчаянно любили друг друга, и я даже не могла ненавидеть его за то, что он женился на мне, любя ее. Ведь в конце концов ему был нужен наследник. И хотя я знаю, что у него в сердце была любовь к другой, он ни разу не подал мне ни малейшего намека, что женился на мне исключительно из-за обстоятельств, в силу которых должен был продолжить свой род. Он всегда относился ко мне заботливо, с уважением — немногие жены моего поколения могут сказать такое о своих мужьях!