Карен Рэнни - Гобелен

С каждым днем он все больше себя ненавидел. Ненавидел с той яростью, на какую только был способен. Он испытывал отвращение к себе — отвращение столь острое, что жизнь становилась невыносимой. И еще он презирал себя за то, что не сумел достойным образом ответить Элайн.

А Лаура… Интересно, что бы сделала эта обманщица, если бы он, презрев понятия чести, стал умолять ее остаться с ним в роли любовницы? Вот уж трудно бы ей пришлось!

Неожиданно дверь распахнулась, и перед графом предстала его жена. Фата ее сбилась на бок, и она нервно теребила подол.

Граф тяжко вздохнул. Она снова преследовала его — как тогда, когда была маленькой девочкой.

— Убирайся, — сказал он с угрозой в голосе, и Лаура ас поняла: муж в ярости.

— Алекс… — пробормотала она.

— Не смей обращаться ко мне, — перебил граф. — Не говори со мной. Избавь меня от своего присутствия и сама найди себе место, где будешь скрываться. Я не желаю ни видеть тебя, ни слышать.

— Прошу тебя, Алекс… — Она протянула к нему руки.

— Просишь меня, — усмехнулся граф. — О чем же? О том, чтобы я тебе поверил? С чего бы? Чтобы я проявил милосердие? Тоже — с чего бы? О чем ты можешь меня просить, моя хорошенькая маленькая лгунья?

Лаура потупилась. В комнате царил полумрак, но она все же заметила, что граф в ярости сжимает кулаки. Отступив на шаг, она едва не упала, наступив на шлейф. Алекс невольно рассмеялся.

— Если не хочешь пострадать от последствий собственных действий, убирайся, Лаура… Или Джейн — как тебе в данный момент будет угодно!

Она была в отчаянии. Как объяснить ему? Как объяснить, что все начиналось с невинного желания достучаться до него, убедить его в своей любви. Ведь она стала жертвой собственного обмана!

— От каких последствий я могу пострадать, Алекс? Я и так уже столько страдала… Ты выбросишь меня из своей жизни? Что ж, однажды ты уже сделал это. Ты откажешься говорить со мной? Годы проходили, а от тебя — ни одного письма. Да, я обманула тебя и умоляю простить меня. Алекс, я поступила так, потому что люблю тебя.

Он снова засмеялся, и этот смех едва не разбил ей сердце. Так и не закрыв за собой дверь, она подошла к столу. Она не заметила того, что волосы ее растрепались на сквозь. Еще миг, и фата, сорванная ветром, упала на пол.

Он внимательно посмотрел на нее. Затем, не торопясь, зажег стоявшую на столе свечу. Пламя трепетало, однако не гасло.

— Ты сказала, что любишь меня, — проговорил граф, усаживаясь на стул. — Значит, благородная леди Блейк… о, простите, леди Уэстон… Так, значит, любишь меня? Думаю, что нет, дорогая. Я думаю, ты просто захотела узнать, что получаешь. Решила сыграть роль жены, дабы выяснить, соответствует ли будущий муж твоим требованиям. Ведь Лаура всегда получает только то, чего хочет, не так ли? Испорченная и избалованная мисс, любимица дядюшек, которой всегда во всем потакали!… Что же касается меня… Вероятно, ты не могла спать спокойно, пока не заполучила этот экземпляр для своей коллекции.

— Неужели ты все видишь в таком свете?

— Нет, миледи, это еще очень деликатное изложение того, что я думаю о вас. Полагаю, что вы — весьма капризная дама, думающая исключительно о себе, не способная на подлинные чувства. Тебе хотелось сладенького — ты получила, что хотела. Ты, не задумываясь, прибегаешь ко лжи для осуществления своих целей. Вот каково мое представление о вас, леди Уэстон. Вы лгунья и прирожденная развратница.

Лаура не могла произнести ни слова. Бледная как полотно, она молча смотрела на графа. Да, он был в ярости — именно этого она и ожидала. Сейчас ей даже стало немного легче; ужас происходящего мешал проникнуться чувством реальности, и она воспринимала ситуацию как бы со стороны — казалось, все это происходило вовсе не с ней. И еще: нарыв наконец-то вскрылся… Теперь ей уже нечего было бояться.

Упершись ладонями в стол, она вдруг наклонилась к графу и улыбнулась, глядя на него с нежностью в глазах.

— А как же еще я могла добраться до тебя, если ты заперся в своей башне и никого к себе не пускал — играл роль великомученика.

— Вы меня в этом обвиняете, миледи?

— Да, я притворилась служанкой, — продолжала Лаура, по-прежнему улыбаясь. — Притворилась, потому что ты отгородился от тех, кто любит тебя, и у меня просто не оставалось выбора. Я не помню, чтобы ты отказался от того, что было предложено, Алекс. В такие игры в одиночку не играют. Ты должен об этом знать.

Лаура выпрямилась и, скрестив на груди руки, с вызовом посмотрела на графа. Он молчал, и она вновь заговорила:

— Кстати, о лжи. Сдается мне, ты тоже забыл кое о чем упомянуть.

— Ты выговариваешь мне за то, что я не сообщил тебе о предстоящем венчании? Едва ли это подходящая тема для беседы, когда тебя обольщают. Ты ведь этого не станешь отрицать? Знаешь ли, я собирался дать тебе мешочек золота в тот день, когда ты исчезла. Ну разве не смешно?

Он заметил, что она покраснела. Она злится или смущена? Как бы там ни было, румянец на щеках делал ее еще прекраснее, и это еще больше его раздражало. Черт возьми, не надо смотреть на нее! Не надо любоваться очертаниями ее бедер и огромными глазами — чудесными зелеными озерами…

— Разве я плохо разыграла для тебя шлюху, Алекс?

Лаура окинула его надменным взглядом, и граф невольно отметил, что она держалась с необыкновенным достоинством.

Он рассмеялся.

— Знаешь, почему я намеревался отослать тебя из Хеддон-Холла? Меня мучила совесть. Я не хотел, чтобы моя дорогая Лаура страдала. Не желал изменять моей будущей жене!

Она пристально на него посмотрела и снова одарила своей обворожительной улыбкой.

Граф встал из-за стола и подошел к ней вплотную.

— Вы считаете, что я разыгрываю из себя мученика, леди Уэстон?

— До сих пор именно так я и думала.

Он не спеша развязал сначала один узел маски, затем другой. Потом пододвинул подсвечник поближе к Лауре, так что пламя свечи едва не обожгло ее, и приблизил свое лицо вплотную к ее лицу. В следующее мгновение маска упала на пол.

— Этого не достаточно, чтобы иметь желание спрятаться от людей? — прошептал граф.

Лаура по— прежнему улыбалась. Улыбалась все так же ласково и обворожительно. Если бы он не наблюдал за ней так внимательно, то, пожалуй, решил бы, что она умело скрывает отвращение, которое, несомненно, должна была испытывать в этот момент. Но нет, в глазах ее была лишь нежность. Ни страха, ни отвращения. Одна лишь нежность, но эта нежность острыми кинжалами пронзила его сердце.

Он поспешно отступил, но Лаура по-прежнему не отрывала глаз от лица человека, которого привыкла считать прекрасным, как Аполлон. Руки ее дрожали, а сердце билось, как птица в клетке.