Патриция Райан - Сокол и огонь

Но слова застряли у него в горле, потому что небо вдруг словно вспыхнуло над горизонтом голубым пламенем, и вдалеке над волнами, словно змейка, извиваясь и пуская огненные отростки, поползла от тучи к туче яркая синяя молния и растворилась в темном безмолвии.

Никто не произнес ни слова. Ветер резко стих, и Мартина крепко ухватилась обеими руками за бортовые поручни, ожидая удара. Однако гром раздался где-то за горизонтом и докатился до них лишь слабым урчанием.

— Буря идет прямо на нас, — проговорил Джайрс, — и все из-за того, что кое-кто поленился бросить несколько крошек маленькой пти…

— Замолчите! — воскликнула Мартина, выходя вперед. Ее голос дрожал от гнева. Джайрс, Райнульф и матросы обернулись и изумленно уставились на нее. Глаза Райнульфа сузились и потемнели.

— Мартина… — Он тронул ее за плечо.

Резким движением отбросив его руку, Мартина подошла вплотную к шкиперу и посмотрела ему в лицо. Раз уж он расценивает ее молчание как надменность, то пусть теперь послушает.

— Вы не смеете говорить обо мне такие вещи. — Она ткнула пальцем в сторону матросов, стоящих рядом с широко раскрытыми глазами. — Они ведь решат, что это я вызвала гром и молнии на их головы.

— Но, сударыня, предзнаменования…

— К черту ваши предзнаменования! — голос ее зазвенел, и она уже не могла остановиться. — Меня тошнит от всех этих разговоров про чаек и бури, которые я, по-вашему, призываю с небес на этот корабль.

Мартину всю трясло от негодования.

— Если бы я обладала такой властью, — продолжала она, — то поверьте мне, уважаемый, я бы первым делом заставила вас прикусить язык и прекратить плести весь этот вздор, потому что мне надоели ваши суеверные бредни.

Ударившая молния вспышкой осветила небо, а раздавшийся прямо над их головами ужасный раскат грома словно расколол небо, и из разверзшихся хлябей сплошной стеной хлынул ливень. Мартине и Райнульфу пришлось вцепиться друг в друга, чтобы устоять на ногах под порывами ветра.

Спотыкаясь и стараясь не упасть, они сошли на нижнюю палубу и через загроможденный проход пробрались в свою каюту. В ней было темно и сыро, пахло мокрой шерстью. Райнульф закрыл иллюминатор, но ветер продувал сквозь щели в обшивке. Мартине стало холодно. Пытаясь согреться, она сгребла в охапку кота, закуталась в тяжелый черный плащ и свернулась калачиком на полу рядом с Райнульфом. В каюте царила полная мгла, и только вспышки молнии время от времени озаряли крохотное помещение призрачным и холодным светом.

Райнульф сидел неподвижно, поглаживая руку сестры, которая судорожно цеплялась за него всякий раз, когда корабль круто наклонялся на волне. Мартина старалась унять дрожь, но не могла с этим справиться, потому что страх полностью овладел ею. Она боялась, что корабль вот-вот расколется пополам и утонет. Погибнуть в морской пучине, отчаянно борясь за жизнь, за глоток воздуха и, погружаясь, чувствовать, как соленая вода заполняет легкие… Это было бы ужасно! Мартина вспомнила свои детские ночные кошмары, в которых ей часто снилась смерть в толще воды, и холодный пот прошиб ее. Она лихорадочно прижала к груди сидящего на руках Локи, но кот вырвался из рук и зашипел, возмущенный таким бесцеремонным обращением.

Возгласы матросов, надрывающих глотки в грохоте стихии, и жалобный вой щенят в углу каюты доносились до нее будто из-под толстого слоя ваты, едва слышные в беспрерывном шуме ветра, грома и бешено молотящего по доскам дождя. Время от времени Мартина вздрагивала от жуткого треска отрывающейся обшивки, грохота падающего груза или рокота катящейся по палубе бочки, которую не успели закрепить.

Наконец где-то ближе к вечеру дождь немного уменьшился, галера перестала крениться и лишь мерно покачивалась на зыби. Серый свет наполнил каюту. Райнульф потянулся, встал и, пригнув голову, чтобы не задеть потолок, подошел к иллюминатору.

Пока он всматривался в темную даль чуть было не поглотившего их моря, Мартина изучала его аристократический профиль. В свои тридцать четыре года он был необычайно красив. У него были светлые льняные волосы и мягкие карие глаза. Мартина знала, что он притягивал к себе женщин, несмотря на свое призвание, а может, даже благодаря ему, и что раньше, до того как двенадцать лет тому назад он принял крест во имя Господа и короля, Райнульф отнюдь не чурался общества многих знатных и красивых дам. Вернувшись из крестового похода, он дал обет и с тех пор, насколько ей было известно, оставался праведником, хотя наверняка много раз подвергался искушению нарушить свою клятву. Он был целомудрен и сострадателен к людям. Все считали его идеальным служителем Господа, и только Мартина догадывалась, как тяжела ему его святая ноша.

— С твоей стороны было очень опрометчиво так разговаривать с Джайрсом, — произнес он, глядя в иллюминатор. — Я видел, как старую женщину, более низкого звания, жестоко избили кнутом за то, что она насылала проклятия на урожай своего соседа.

— Ты мне говоришь это уже не в первый раз. Если я торжественно пообещаю тебе никогда не проклинать ничей урожай, ты перестанешь поучать меня?

Он серьезно посмотрел на нее и выпрямился, упершись головой в потолок.

— Существует много способов заставить людей возненавидеть тебя, Мартина, и не все из них могут быть очевидны даже тебе самой. Ты и не представляешь, какие страшные наказания может понести человек за преступления, которые сам он не считает даже проступками. Вот, например, мэтр Абеляр. Этого величайшего из всех людей, которых я когда-либо знал, за «преступление», заключавшееся лишь в том, что он любил земную женщину, Элоизу, подвергли кастрации. Затем, спустя много лет, когда он снова вернулся к учению, его обвинили в использовании законов логики при изучении богословия — «преступление», которым, к несчастью, грешу и я, но с превеликой осмотрительностью. Так вот, за это «преступление» его не только отлучили от церкви, но и навечно сослали в монастырь Клюни, принудив дать обет молчания. Самый яркий ум нашего времени не имеет права сказать ни одного слова! Неосторожность и безрассудство опасны, Мартина. Тебе необходимо научиться взвешивать свои слова.

— Однако когда я молчу, то кажусь окружающим отрешенной и надменной.

— Все дело в том, как ты молчишь, Мартина. Ты так…

— А ты хотел, чтобы я всем своим видом выражала кротость и покорность помолчала бы, потупив глазки, с покрытыми румянцем щечками? Так держала себя моя мать, а от меня этого не дождутся.

Райнульф хотел было что-то еще сказать, но оставил свои назидательные попытки образумить ее и только укоризненно покачал головой.

— Вероятно, сэр Эдмонд будет встречать нас завтра на пристани. Не мешало бы тебе надеть нечто более… — начал было Райнульф, взглянув на ее невзрачное дорожное платье.