Дженнифер Блейк - Лесной рыцарь

— Если бы я не был связан клятвой, — глухо заговорил Рено, — я бы обернул руку диким шелком твоих волос и привлек бы тебя к себе, прижал бы к своей груди, чтобы услышать биение твоего сердца. Я бы поцеловал тебя и не отпускал до тех пор, пока твои губы не открылись бы навстречу мне. Я поцеловал бы твой лоб, глаза, нежные щеки и ту соблазнительную ямочку за ухом.

— Пожалуйста! — прошептала Элиз, и горячая волна залила ее щеки. Ей казалось, что каждое его слово — это ласка, которую она чувствовала всей своей кожей. Слова словно бы просачивались в нее и вызывали странную слабость, не позволявшую шевельнуться.

— Я взял бы твои груди в руки, подержал их в ладонях, а потом стал бы ласкать соски языком и пальцами до тех пор, пока они не превратились бы в бутоны любви. Я зарылся бы лицом в белизну твоего живота и вдохнул бы аромат твоего тела, прежде чем искать те укромные местечки, что приносят тебе радость. И когда ты была бы готова, когда возжелала бы меня — только тогда я заполнил бы тебя, отгоняя прочь мысль о другом мужчине. Я отдал бы тебе всю свою силу, чтобы мы оба испытали то безграничное наслаждение, на которое мы имеем право от рождения. То утешение, что является единственным вознаграждением в этой жизни. Вот что я бы сделал, если бы не был связан клятвой.

Элиз страстно захотелось заставить его исполнить все то, о чем он говорил. Глаза ее расширились, губы раскрылись, но слова, которые могли бы освободить его от клятвы, не прозвучали. У нее задрожали ресницы, и, не в состоянии вынести его взгляд, она опустила голову и посмотрела на свою руку, все еще прижатую к его груди.

Рено наклонил голову, коснулся поцелуем кончиков ее пальцев и опустил руку на ее колено. Потоv одним движением натренированных мышц он поднялся на ноги и погасил свечу в подсвечнике на туалетном столике.

— Пойдем спать, — устало сказал он.

Они долго молча лежали в темноте, и расстояние между ними казалось обоим непреодолимым. За окнами слышны были вздохи ветра в ночи, время от времени негромко поскрипывал дом, в гостиной тикали бронзовые часы. Они точно отмеряли минуты и с мягкой настойчивостью отбивали часы.

Прошло два часа и третий уже был на исходе, когда Элиз повернулась на бок и посмотрела на Рено. В шалашах, которые они делили во время перехода, они вынуждены были лежать, тесно прижавшись друг к другу. Прошлой ночью, будучи совершенно измотанной, она не испытывала потребности в такой близости, а теперь, казалось, не могла уснуть без нее. Бессознательно, будто ничего необычного в этом не было, она протянула руку через разделявшее их пространство и коснулась пальцами его плеча. Рено не шевельнулся. Элиз решила, что он спит, и была рада этому. Глаза ее закрылись сами собой, она расслабилась и мгновенно уснула.

Рено лежал на животе. Ему так было легче, учитывая то возбужденное состояние, в котором он пребывал. Он почувствовал ее нежное прикосновение и едва сдержался, чтобы не вздрогнуть. Знала ли она, что делала, или нечаянно коснулась его во сне? Глупец, если это имеет для него значение! И все же имело… Ему хотелось думать, что она знала, что делала. Притворившись, что поверил этому, Рено немного успокоился и уснул.

Погода стояла ясная, а солнце светило так, что слепило глаза. Как всегда в это время года, земля поглощала тепло, а ночью отдавала его обратно; воздух снова становился теплым, и казалось, что зима никогда не наступит. Прошла неделя, затем другая, началась третья, а путешественники, хотя и каждый по-своему, наслаждались тишиной и покоем. Ужасы, свидетелями которых они явились в форте Розали, поблекли в памяти и казались уже дурным сном, о котором можно долго не вспоминать. Дни были все время чем-то заняты, так как Рено придумывал то какой-нибудь поход или прогулку, то охоту на уток или кабанов, то соревнование в меткости стрельбы. Он задавал тон в любой игре и был неутомим на выдумки. Он научил их индейскому варианту игры орел — решка под названием «брось зернышко», где игроки по очереди бросают несколько зерен, одна сторона которых окрашена в черный цвет, и смотрят, у кого больше зерен упали черной стороной вверх. Он устраивал гонки на сухопарых индейских пони, приобретенных у какого-то племени на далеких равнинах Запада. Он мог беззаботно потратить целый день на то, чтобы посвятить Генри в тонкости индейской борьбы или объяснить ему, как обращаться в драке с ножом. Похоже было, что вся эта деятельность нужна была, чтобы дать выход энергии и ему, и его гостям — по крайней мере, мужчинам. Еда и вино не иссякали в любое время суток, а сибаритский комфорт дома располагал к тому, чтобы не обращать внимания на проходящие дни.

Впрочем, время от времени беглецы жаловались друг другу и горячились в своем кругу, особенно к концу третьей недели. Однако подступиться к Рено с обсуждением даты их отъезда оказалось совершенно невозможно, да и особого желания настаивать ни у кого не было.

Иногда хозяин отправлял с ними на охоту кого-нибудь из тех, кого Маделейн называла охранниками, — темнокожих молчаливых мужчин, хорошо умевших выслеживать зверя и отлично стрелявших из мушкетов. В такие дни Рено обычно приказывал оседлать лошадей и отправлялся на прогулку с Элиз, показывая ей свои владения. Они спускались к реке и ехали берегом, повторяя каждый его плавный поворот, любуясь залитыми солнцем заводями, скрытыми за деревьями и густыми лианами. Побывали они и на болоте, где работники заготавливали кипарисовые бревна, проехали по полям и проскакали по дороге, уходящей от дома, мимо мельницы, в темный, бесконечный лес.

Рено с гордостью показывал ей коптильню, полную запасов мяса, амбары с зерном, пастбища, где паслись стада овец, и загоны, защищающие кур и гусей от лис и ласок. Он настоял, чтобы она осмотрела кладовую, заставленную бочками с маслом и заваленную орехами. В бочках поменьше хранился медвежий жир, в горшках были мед, варенья, соленья, заготовленные его кузиной и работавшими под ее руководством женщинами. Это хозяйство было экономически совершенно независимым от внешнего мира. Рено не без самодовольства сообщил, что они покупают только муку, оливковое масло, вино и сушеные экзотические фрукты, без которых вполне можно было обойтись.

Элиз не скупилась на похвалы, так как все это действительно произвело на нее сильное впечатление. Она хорошо знала, сколько нужно сил и работников, чтобы обеспечить такое изобилие в этом забытом богом уголке. Человек здесь мог жить, почти не соприкасаясь с внешним миром, не обращая внимания на его заботы и страхи, жадность и предательство. Элиз всегда мечтала жить именно так. А вспоминая, что ее собственные владения обращены в пепел и перспектива восстановить их в ближайшем будущем маловероятна, она всем сердцем завидовала Рено Шевалье.