Дафна дю Морье - Французов ручей

Чтобы быть похожим на настоящего солдата, я мазал руки красной краской, но, увидев однажды собаку, умирающую в луже крови, убежал и потерял сознание.

– Да-да, я понимаю, – сказала она, – я испытала то же самое после глупой шутки с графиней.

– Знаю, – ответил он, – поэтому я вам и рассказал.

– Ну а теперь, – спросила она, – когда ваши детские игры стали реальностью, когда вы научились грабить, убивать, разбойничать, – теперь вы больше не боитесь?

– Напротив, – ответил он, – боюсь, и очень часто.

– Нет, – поправилась она, – я хотела спросить, не боитесь ли вы больше себя? Не боитесь ли своего страха?

– От этого страха я избавился раз и навсегда, как только сделался пиратом.

Длинные прутья в костре затрещали, съежились и рассыпались. Огонь догорал, угли подернулись пеплом.

– Завтра я планирую начать новую операцию, – проговорил он.

Она взглянула на него, но костер уже погас, и лицо его пряталось в тени.

– Вы уезжаете? – спросила она.

– Да, – ответил он, – мой отдых слишком затянулся. Это все ручей, он околдовал меня и заставил забыть о делах. Но пусть ваши друзья Юстик и Годолфин не думают, что со мной так легко справиться. Мы еще посмотрим, кто победит.

– Вы решили сразиться с ними? Но ведь это опасно.

– Знаю.

– Вы хотите высадиться на побережье?

– Да.

– Но вас могут поймать… убить.

– Конечно.

– Но зачем… зачем вам это нужно?

– Мне приятно лишний раз убедиться, что я хитрей их.

– Это не довод.

– Для меня этого вполне достаточно.

– Вы рассуждаете как эгоист. Вы думаете только о своих амбициях.

– Да. Ну и что же?

– Почему вы не хотите вернуться в Бретань? Сейчас это было бы самым разумным.

– Не спорю.

– Вы рискуете жизнью своих людей.

– Мои люди любят риск.

– Вы ведете "Ла Муэтт" на гибель, вместо того чтобы спокойно переждать где-нибудь в порту на другой стороне пролива.

– Я построил "Ла Муэтт" не для того, чтобы держать ее в порту.

Они посмотрели друг на друга. В его глазах плясал тот же огонь, что и на догорающих углях, взгляд его манил и притягивал. Наконец он потянулся, зевнул и проговорил:

– Все-таки жаль, что вы не мальчишка. А то я взял бы вас с собой.

– А так не можете?

– Женщине, которая жалеет убитых рыб, не место на пиратском корабле.

Она посмотрела на него, покусывая кончик пальца, потом спросила:

– Это ваше последнее слово?

– Да.

– Возьмите меня с собой, и я докажу вам, что вы не правы.

– Вас укачает.

– Не укачает.

– Вы замерзнете и станете хныкать, что вам холодно и страшно.

– Не стану.

– И не станете проситься на берег в самый неподходящий момент?

– Нет.

Она посмотрела на него обиженно и сердито, а он вдруг рассмеялся и, поднявшись, начал раскидывать ногой тлеющие угли – огонь погас, их обступила темнота.

– Давайте поспорим, что меня не укачает и что я не запрошусь на берег, – сказала она.

– А что ставите? – спросил он.

– Свои серьги с рубинами, те, что были на мне во время ужина в Нэвроне.

– Ну что ж, – согласился он, – цена подходящая. С таким богатством можно забыть о разбое. А что вы хотите взамен?

– Сейчас подумаю. – Она помолчала, глядя на воду, затем проговорила с озорной улыбкой:

– Прядь волос из парика Годолфина.

– Обещаю вам весь парик целиком.

– Идет, – ответила она и, повернувшись, направилась к лодке. – Тогда не будем терять времени. Все остальное за вами. Когда отплываем?

– Я ничего не успел обдумать.

– Но завтра, надеюсь, вы уже начнете?

– Непременно.

– Постараюсь вам не мешать. У меня тоже есть кое-какие дела. Мне, похоже, самое время сейчас заболеть. Подозреваю, что болезнь окажется заразной и ни детям, ни няне не разрешено будет навещать меня и только Уильям сможет беспрепятственно заходить в мою комнату. Бедный Уильям, ему придется каждый день носить еду и питье для мнимой больной.

– Неплохо придумано!

Она уселась на скамью, француз взялся за весла, и лодка медленно поплыла вверх по течению, туда, где в мягких вечерних сумерках неясно вырисовывался силуэт корабля. Чей-то голос окликнул их с палубы, француз ответил по-бретонски и двинулся дальше, к пристани в устье ручья.

Молча, не проронив ни слова, они поднялись по лесистому склону и едва вошли в парк, как часы на конюшне пробили половину одиннадцатого. Уильям, наверное, уже ждал ее в карете, чтобы отвезти к дому, как было задумано.

– Итак, – спросил француз, – вы довольны вечером, проведенным у лорда Годолфина?

– Очень, – ответила она.

– А рыба вам понравилась?

– Рыба была превосходна.

– Боюсь, что на море аппетит у вас пропадет.

– Наоборот, на свежем воздухе он должен еще больше разыграться.

– Предупреждаю, мы выйдем задолго до рассвета – корабль зависит от ветра и течений.

– Чем раньше, тем лучше.

– Будьте готовы, я в любой момент могу за вами прислать.

– Хорошо.

Они вышли из-под деревьев и ступили на аллею. Невдалеке виднелась карета, Уильям стоял рядом с лошадьми.

Француз остановился в тени деревьев и посмотрел на Дону.

– Здесь я вас покидаю, – сказал он. – Вы не передумали?

– Нет, – твердо ответила она.

Они улыбнулись друг другу, чувствуя, что между ними рождается какое-то новое, глубокое и сильное чувство, словно там, в будущем, не известном пока ни ему, ни ей, их ждала волнующая и приятная тайна. Затем он повернулся и скрылся в лесу, а Дона двинулась по аллее между двумя рядами высоких буков, которые тянули свои голые узловатые ветви к летнему небу и что-то тихо нашептывали, словно хотели поведать ей о будущем.

Глава 10

Проснулась она оттого, что Уильям тряс ее за плечо и тихо приговаривал:

– Вставайте, миледи, хозяин велел передать, что корабль отплывает через час.

Дона быстро села в кровати. Сон как рукой сняло.

– Спасибо, Уильям, я буду готова через двадцать минут. Который час?

– Пятнадцать минут четвертого, миледи.

Он вышел. Дона раздернула шторы и увидела, что за окном темно, рассвет еще не наступил. Она начала торопливо одеваться, чувствуя, что руки дрожат от волнения, а сердце боязливо замирает в груди, как у мальчишки-проказника, собирающегося тайком удрать из дома. С тех пор, как они ужинали с французом у ручья, прошло уже пять дней, и за все это время он ни разу не подал о себе вестей. Она понимала, что ему сейчас не до нее, и спокойно ждала, даже не помышляя о том, чтобы спуститься к реке или отправить туда Уильяма: она знала, что, закончив свои дела, он обязательно за ней пришлет. Их уговор не был шуткой или минутным капризом, возникшим под влиянием упоительной летней ночи и благополучно забытым на следующее утро, – нет, это была серьезная сделка, настоящая проверка на прочность – и для него, и для нее. Иногда она вспоминала о Гарри, представляла, как он живет сейчас в Лондоне, ездит верхом, развлекается, ходит по тавернам, по театрам, часами просиживает за картами с Рокингемом. Сцены, возникающие перед ее мысленным взором, казались ей странными и далекими, не имеющими к ней ровно никакого отношения. Все, чем она жила до недавнего времени, вдруг отодвинулось в прошлое, и даже сам Гарри стал призрачным и нереальным, как тень из чужого мира.