Джудит МакУильямс - Больше, чем страсть

— Я хочу повесить его здесь, пока у меня не будет вашего портрета. Вы не откажетесь попозировать художнику? — Нет, конечно, нет. — У Маргарет не хватило духу погасить радостное ожидание в его глазах. «Это не имеет значения, — сказала она себе, — потому что к тому времени, когда дело дойдет до позирования, я исчезну, а Хендрикс узнает правду». Это утешение обдало ее холодом. — Ах вот и Лортон с чаем! — Хендрикс потер руки от удовольствия, когда дверь отворилась. — Садитесь же, дорогая, и наливайте чай.

Маргарет послушно села на диванчик, обитый темно-розовым дамасским шелком. Взяв чайник, она налила чаю Хендриксу и подала ему чашку.

Хендрикс просиял.

— Вы делаете это в точности так же, как делала моя матушка. Монашки научили вас светским манерам. — Эту мысль он высказал не совсем уверенно.

— Большинство монахинь во Франции происходят из состоятельных семей. — Маргарет подбросила ему эти сведения, предоставляя делать собственные выводы.

— Я в долгу перед ними. Мне бы хотелось что-нибудь сделать для них, чтобы выразить признательность за то, что они столько лет заботились о вас. Вы не могли бы сообщить мне, где это находится?

Маргарет уставилась на свою чашку, отчаянно пытаясь сообразить, как ей лучше поступить. В том, что Хендрикс пожертвует деньги какому-то французскому монастырю, она не видела ничего плохого, пусть даже предлог для этого выдуман. У старика явно больше денег, чем ему когда-нибудь понадобится, и монахини найдут им хорошее применение. Сложность же заключалась в том, что Филипп не сказал, какой именно монастырь предоставил ей убежище на все эти годы.

— Вот с чем у меня нелады, так это с географией, — сказала она наконец. — Но Филипп, конечно, все знает. Может быть, вы спросите у него?

К счастью, Хендрикс был удовлетворен этим объяснением.

— Конечно. Кстати, где он сейчас?

— Он встречается с кем-то по поводу своего законопроекта, — ответила Маргарет. Хендрикс удивился.

— Я не помню, чтобы молодой Чедвик интересовался государственными вопросами.

— Он очень озабочен участью демобилизованных солдат, обреченных на голодное существование.

— Но может быть, дело обстоит не так уж плохо? Маргарет почувствовала раздражение. Неужели Хендрикс не замечал искалеченных солдат, просящих милостыню на всех углах? Как это похоже на аристократов — сидеть в своих уютных домах, не обращая внимания на то, что не связано напрямую с их удобной жизнью!

— Мне очень жаль, дорогая, — продолжал он, — но я уединенно жил в Суффолке в течение почти двадцати лет, Боюсь, что я несколько утратил контакт с тем, что происходит в мире.

Маргарет смотрела не отрываясь на пар, поднимающийся над ее чашкой с чаем; в голове у нее медленно зрела мысль.

— Папа, вы сказали, что хотите заплатить монахиням за их заботу обо мне?

— Разумеется. Джентльмен всегда платит свои долги. Маргарет чуть не поперхнулась. Некоторые из ее самых ранних воспоминаний были связаны с сетованиями матери по поводу того, что торговцы больше не хотят отпускать в долг, пока им не заплатят хоть сколько-нибудь. Отогнав подальше воспоминания об отце, она сказала:

— Помню, я как-то читала — кажется, то был святой Фома Аквинский, — что человек должен принять адресованную ему доброту и передать ее другому.

— Вы и по-латыни читаете?

— У меня явная склонность к языкам, и поскольку мне так повезло, что я могла эту склонность удовлетворять…

— Верно. — Хендрикс кивнул, словно успокаивая себя.

— Почему бы вам не заплатить монахиням за их доброту ко мне, оказав содействие Филиппу в принятии его законопроекта об облегчении участи солдат?

— Мне? — Хендрикс явно пришел в замешательство. — Но, дитя мое, я столько лет не имею никакого отношения к политике, что и сам уже не помню, сколько. Я занимался своим поместьем.

— Вы можете поступить как Цинциннат. Помните, — добавила она, заметив его непонимающий взгляд, — это такой римлянин; он оставил свой плуг на поле и уехал, чтобы стать во главе войска, преградившего путь захватчикам, а когда угроза миновала, он снова вернулся к своему плугу. Хендрикс грустно улыбнулся.

— Я как-то не вижу себя в роли героя.

— Истинные герои в этом мире — те, кто не жалеет сил ради того, во что они верят, невзирая на неравную борьбу, — сказала Маргарет с полным убеждением, вспомнив, как старался Джордж помочь ее матери.

Хендрикс вздохнул.

— Дорогая, вы заставляете меня стыдиться себя самого,

— Я этого не хотела. Просто, не будь солдат, сражающихся против Бонапарта, я не смогла бы вернуться в Лондон. И я знаю, как это страшно, когда у тебя нечего есть.

— Вы больше никогда этого не узнаете! — Яростное выражение на лице Хендрикса испугало ее. — Я очень богат. В свое время, когда меня не станет, все перейдет к вам; я позабочусь о том, чтобы вы никогда ни в чем не нуждались.

При этих словах Маргарет почувствовала, как внутри у нее шевельнулось теплое чувство. Ее родной отец во время своих нечастых наездов из полка почти не замечал ее существования, а мать была слабой женщиной, которая едва могла заботиться о себе самой, не говоря уже о дочери. Что же до Джорджа… Намерения у него были хорошие, но он как-то умудрялся то и дело попадать из одной передряги в другую, и ей приходилось спасать его.

— Надеюсь, что я еще долго не войду в права наследования, — сказала она наконец.

— Не нужно тревожиться, дорогая. У меня еще есть несколько лет до того, как я достигну восьмидесятилетия. А если вы хотите, чтобы я попытался повлиять на членов палаты лордов… — Хендрикс глубоко вздохнул, — то я это сделаю, но мне нужно очень тщательно обдумать, как за это взяться. Большинство полагает, что налоги и без того слишком высоки.

— Благодарю вас. — У Маргарет просто гора с плеч свалилась. Она начала осуществлять требования Филиппа. И с помощью Хендрикса скоро сможет вернуться к Джорджу.

Но когда она посмотрела на старое лицо Хендрикса, радость ее померкла и сменилась неуверенностью. Что будет с ним, когда она уедет? Чем придется ему заплатить за то, что она вошла в его жизнь?

Ответственность лежит не на ней, попыталась она успокоить свою корчившуюся в муках совесть. Она такая же жертва махинаций Филиппа, как и Хендрикс. Она была вынуждена согласиться на эту игру. От ее согласия зависела жизнь Джорджа, и хотя она чувствовала все большее расположение к Хендриксу, Джорджа она любила — любила и была должна ему столько, что никогда не сумеет полностью с ним расплатиться.

«Все, что я могу сделать, — это дать Хендриксу столько счастья, сколько можно, за то время, что я буду изображать его дочь», — решила она в конце концов.