Барбара Форд - Рождество в Индии

— Можно я прочту новые стихи, которые выучил лишь вчера.

Я улыбнулась и посмотрела на Шибу.

— А там ничего не говорится об английских богах? — спросил он, подозрительно глядя на меня. — Помни, что ты индус!

— О, нет, нет! — ответил Ракхаль. — Это просто английские стихи, и я их выучил очень быстро.

— Тогда я их послушаю, — сказал, наконец, вождь, глубоко вздохнув.

Шибу наклонился вперед, подперев голову рукой, а маленький Ракхаль, соскользнув с его колен, заложив руки за спину, начал читать, безо всякого выражения и без остановок:

В свой час своя поэзия в природе:Когда в зените тень и жар томит,Притихших птиц, чей голосок звенитВдоль изгородей скошенных угодий?Кузнечик — вот виновник тех мелодий.Певун и лодырь, потерявший стыд,Пока и сам по горло пеньем сыт.Не свалится последним в хороводе,В свой час во всем поэзия своя.Зимой, морозной ночью молчалива,Пронзительны за печкой переливыСверчка во славу теплого жилья,И словно летом, кажется сквозь дрему,Что слышишь треск кузнечика знакомый.

— Там есть еще что-то, но я забыл, — сказал Ракхаль. — Я выучил это очень быстро! — и он захлопал в ладоши в знак похвалы самому себе. А я последовала его примеру.

— Кто сочинил эти стихи? — спросил Шибу.

— Английский поэт, Джон Ките, — сказала я.

— Я не все понял, но стихи мне понравились, — улыбнулся вождь. — Ты молодец, Ракхаль, — и, посмотрев на меня, он добавил: — В один прекрасный день ты научишься читать и писать по-английски, но ты никогда не должен забывать о том, что ты — индус. Мне больше нечего сказать.

Вождь Шибу встал и, не попрощавшись ни с кем, медленно пошел по раскаленной солнцем дороге в сторону гор.

— Спасибо, — проговорила я, глядя ему вслед.

— Как хорошо, что у вас чистое сердце, миссис Рочестер! — засмеялся стоящий рядом со мной Ракхаль. — Я сам не знаю, почему смеюсь, когда вижу вас.

Он быстро уселся на лошадь, привязанную возле дерева, подобрал поводья и поскакал следом за отцом.

Сердце мое падало и поднималось к вершинам гор. Душа пела. Я прислушивалась к ее мелодиям, осторожно ступая по берегу реки. «Неужели пробил мой час и Господь внял моим молитвам?» — думала я.

Кругом была тишина, я ступала по воде, прислушиваясь к покою, наполнившему мое сердце. В зеркале реки отражалось небо, две бездны сливались друг с другом, и миражом, сказочным миражом казалась мне Индия, волшебная страна под вечным солнечным сводом. Эта страна была для меня символом, иносказанием, а не реальностью, была звучащей из поднебесья долгожданной музыкой.

Я закрыла глаза и услышала, к своему изумлению, звучащую совершенно реально, даже довольно резко и бесцеремонно вторгшуюся в мой слух, — музыку. Я остановилась и огляделась. Возле сверкающего золотом солнца дерева стоял Джон. В руках у него был маленький граммофон. На нем вращалась пластинка, звуки музыки катились навстречу дыханию реки и обращались в легкие облака.

Я подошла к Джону и протянула ему руку.

— Послушай, как хорошо! — сказал он. — Наконец-то я нашел способ, как использовать это… Это для тебя…

— Спасибо, но я не могу принять этого подарка.

Джон с удивлением посмотрел на меня.

Музыка смолкла. Только журчание легких волн тревожило тишину.

— Почему?

— Потому что мой муж почти переехал в город, — сказала я.

Джон покачал головой:

— Но это личное дело…

Я опустила глаза и попыталась сосредоточить все свое внимание на сердце. Но сердце меня не слушалось. Какие я делала усилия, чтобы вырвать из своей души рвущиеся к солнцу всходы любви, но вопреки моей воле они вновь и вновь поднимались.

— Я думаю, ты проведешь сегодня здесь ночь? — спросила я дрожащим голосом.

— Нет, — сухо ответил он, — спасибо, мне надо еще многое успеть… Я занялся работой по Гималаям и Тибету… Мне нужно найти место для лагеря.

Ноги мои подкосились, я сделала над собой усилие, чтобы удержаться и не упасть. Над нами прошумел порыв ветра, река тихо затрепетала.

— Но, может быть, тебе не стоит так спешить? — спросила я, не поднимая глаз.

— Нет. Это страна, которую нужно увидеть. Путь туда я не должен откладывать. Мне не хотелось бы попусту тратить время.

Ветер умчался дальше в бесконечное пространство и стих. Я отчетливо слышала плеск волн и стук своего сердца. Не в силах сдержаться, я заплакала.

Джон Стикс молча, ласково и серьезно посмотрел на меня.

— Может быть, тебе собрать свои вещи? — спросил он, заключая меня в объятья. Он прижался губами к моим губам, сердце мое кричало звонкое «да», но я, сделав еще одно усилие, отстранилась от его груди и прошептала:

— Если ты чуть-чуть симпатизируешь мне, не проси, чтобы я сделала это.

Он поднял меня на руки, как будто слова мои ничего не значили. Мои чувства были настолько обострены, что лишь глубоким вздохом я могла выразить, как тяжело и легко мне теперь. По моему лицу скользил легкий ветер.

— Помоги мне, — сказала я едва слышно, — объясни мне все, рассудок покидает меня.

— Терпи и верь, — сказал Джон, наклоняясь ко мне. — Еще не время для объяснения, пока лучше молчи…

И как только зашло солнце, никому не сказав ни слова, я уехала в путешествие с Джоном Стиксом. Мы плыли на лодке по извилистой глади реки.

Воздух, полный душистой лесной сырости, входил в легкие. Казалось, что с неба падают звезды, задевая лицо. Я чувствовала себя как в отчетливом сне. Звезды, озаряя небеса, плыли вместе с нами. Странное чувство коснулось меня, первый раз в жизни я ощутила глубину далей и громаду неба. Но было в моем чувстве нечто напоминающее измену, — и скорбь, и боль, и отчаяние…

Разгораясь, вновь и вновь вспыхивали на небосклоне звезды.

Джон сидел впереди меня и наблюдал за небом.

— Здесь, около гор, прекрасно, — сказал он. — Я знаю, среди этих великих гор есть люди, которые живут другой жизнью, не такой, как остальные. Я очень хочу увидеть такого человека… Он грандиозен. Он должен производить сильное впечатление… Эти люди наполовину пророки… Мы думаем, что мы на равных с ними, но это не так… Они больше похожи на животных… похожи в том, что свободны… Мы хотим приручить их, а ничего не получается…

— Почему? — спросила я.

— Потому что все животные живут сегодняшним днем… И не думают…

— О чем?

Джон, помолчав, сказал:

— О том, что эта жизнь как-то изменится… Их мысли чисты… Поэтому они умирают в неволе… Единственные, кто остается в живых, — те, кому мы безразличны… — тихо добавил он.