Лидия Джойс - Порочные намерения

— Пока еще нет, — произнес он сквозь стиснутые зубы, не давая ей облегчения. Он продолжал свои неистовые удары, пока ее слезы не смешались с бессвязными криками и тело ее не стало походить на топку, обхватывая его так плотно, как ему и не мечталось. И тогда он дал себе волю, испытав при этом такие сильные чувства, что они прошли по его спине, достигли головы, и чернота заволокла края его поля зрения.

Потом он целовал ее — ее губы, лоб, убирал поцелуями слезы с ее лица, бормотал какую-то чушь тихим голосом, а она лежала, обмякнув внезапно и полностью, под ним. «Идиот», — выругался его рассудок. Дурак. Но, лишив ее самообладания, он пожертвовал и своим самообладанием, и прошла целая минута, прежде чем он смог заставить себя покинуть ее.

— Что это было? — спросила она наконец, голос ее дрожал и прерывался.

— Только то, что я обещал, — ответил он. Он стащил с себя чехол и бросил его на пол. Безумие еще оставалось в нем, и это безумие заставило его добавить: — И это только начало. — Но это не было началом чего бы то ни было. Не могло быть. Между ними нет ничего, кроме противостояния.

— Но я не понимаю, — сказала она, и ее голос прозвучал так жалобно, что Томас повернулся и посмотрел на нее.

Она лежала на кровати расслабленно, кожа у нее была такая светлая, что даже на фоне белой простыни она не казалась тусклой. Яркими были только лихорадочно-алые щеки и губы, да еще глаза сверкали так же ярко. Бороздки от высохших слез сбегали вниз, к волосам, но глаза у нее были ясные и яркие — слезы экстаза не оставили налитых кровью следов, какие остаются, когда человек плачет от боли и горя.

И он вдруг понял, что перед ним самая душераздирающе красивая женщина, которую он когда-либо видел. И эта женщина — его враг. Об этом нельзя забывать.

— Здесь и понимать нечего, — громко сказал он. — Здесь нет ничего непонятного.

Она медленно помотала головой из стороны в сторону.

— Позвольте мне уйти, лорд Варкур. Я не знаю, чего вы ищете, но у меня между ног вы явно не найдете этого.

Эти слова недалеко ушли от предостережения, которое более здравомыслящая часть его рассудка пыталась передать ему в течение этого часа. «Я не могу. Пока не могу», — в отчаянии сказал какой-то уголок его рассудка, и Томас не понял, чего хочет этот уголок. И он сказал:

— А я знаю.

И тут раздался стук в дверь.

Глава 9

Томас спрыгнул с кровати и накинул на себя халат. Бросив быстрый взгляд на Эсмеральду, лицо которой снова утратило всякое выражение, он подпоясался и вышел, захлопнув за собой дверь.

Стук раздался снова, на этот раз громче. Он подошел к двери, откидывая волосы с глаз. Подергал за ручку, потом с запозданием вспомнил, что ключ потерялся. Впрочем, скоро заметил, что ключ лежит у самой двери, поднял его, отпер дверь как раз в тот момент, когда человек, стоявший по ту сторону порога, поднял руку, чтобы постучать в третий раз.

Это был лорд Эджингтон, как всегда, сдержанный и безупречно одетый.

Томас насторожился и отступил в сторону.

— Входите, Эджингтон. Я не ждал посетителей так рано. — Он и не старался скрыть раздражение.

Эджингтон вальяжно вошел, снял пальто, шляпу и перчатки.

— Варкур. — Он окинул Томаса с ног до головы взглядом. — Куда вы подевали эту девчонку?

— Понятия не имею, о ком вы говорите, — ответил Томас, складывая руки на груди.

В ответ Эджингтон только фыркнул. Бросив на консольный столик верхнюю одежду, он прошелся по комнате и распахнул дверь в спальню Томаса. Никого там не обнаружив, он направился к двери, ведущей в комнату камердинера, распахнул ее, бросил взгляд на женщину, лежавшую на кровати, и снова закрыл дверь.

— Развяжите ее, пожалуйста, Варкур, и велите ей одеться, — сказал он, возвращаясь в гостиную, где и расположился перед камином. — Скоро придет констебль, и чем более прилично вы будете выглядеть, тем лучше для вас.

— Кто вызвал констебля, черт побери? — осведомился Томас.

— Откуда мне знать? — возразил Эджингтон, подняв бровь. — Гиффорд? Колин Редклифф? Половина гостей на обеде знала, что вы погнались за этой спиритичкой, едва леди Гамильтон упала в обморок, а когда вы привезли ее сюда… — Он покачал головой. — Вы, должно быть, спятили, дружище, пустившись с таким пылом в дебаты по поводу законопроекта о реформах. Это весьма оживило сезон, которому пора уже заканчиваться.

Томас не стал спрашивать, откуда Эджингтон узнал, что он привез Эсмеральду к себе на квартиру. У него в голове мелькнула очень хорошая мысль.

Он хмыкнул, повернулся спиной к посетителю, взял женскую одежду с дивана, после чего вошел в комнату своего камердинера. Закрыл за собой дверь. Эсмеральда лежала нагая, как он ее оставил, свернувшись калачиком и зарывшись лицом в матрас.

— Это я, — сказал он, кладя одежду на стул и шагнув к ней.

Она повернулась и посмотрела на него.

— Прошу прощения за вторжение Эджингтона, — чопорно проговорил Томас, чувствуя, что должен что-то сказать. — Кажется, от этого человека ничего нельзя сохранить в тайне.

— Я слышала, что он пришел, — сказала Эсмеральда. И она спрятала лицо, словно нагота ее ничего не значила.

Томас сжал губы. Он был уверен, что было время, когда природная скромность была ей присуща в полной мере. Обращался ли с ней тот домовладелец-насильник так, что ей уже стало все равно, кто видит тело, распростертое перед ним сейчас? Или это произошло как-то постепенно? Он вынул из кармана нож и принялся осторожно разрезать узы вокруг ее бледных рук.

Большая часть девушек, которых он знал, выбрали бы стезю добродетели — не от избытка душевной тонкости, а просто потому, что столь гнусное предложение потрясло бы их до глубины души. Им бы и в голову не пришло, что такое предложение можно принять, даже если бы потом им пришлось горько пожалеть о своей неприступности. Но что-то ворвалось в порядочную, защищенную жизнь, в которой, без сомнения, выросла Эсмеральда. И если ее кто-то сломал, то он, Томас, раздавил эти обломки в пыль…

Он оборвал ход своих мыслей.

— Я слышала ваш разговор, — продолжала Эсмеральда.

— Значит, мне не придется его пересказывать. Почему вы не позвали на помощь, когда я только впустил его? Вас остановила скромность?

Она наклонила голову.

— Я подумала, что это ваш сообщник — кто бы это ни был.

Томас остановился — первый узел подался под ножом, высвободив запястье. Она развязала один узел и тотчас же принялась развязывать пальцами второй.

— И потому что вам не хотелось, чтобы кто-то видел ваше лицо, — предположил он. — Почему это так важно для вас?