Мария Кунцевич - Тристан 1946

Она посмотрела на меня снисходительно:

— Только этого не хватало. Я сказала нарочно, ведь я знала, что Брэдли подслушивал.

И тут мне вспомнились слова Изольды, ее заведомая ложь: «Любя короля, я любила тебя, Тристан».

Я еще раз почувствовала себя лишней. Эти двое не принимали моих доводов; зато Брэдли охотно принимал из их рук подачки — крохи молодости.

— Мама, а где мой чемодан? — спросил Михал. — Наверное, тебе придется пожертвовать свой сундук для всех этих книжек.

— Михал, — сказала я, — как долго можно жить обманом? Скажи мне, Кэтлин, разве тебе не больно делать посмешищем человека, перед которым вы оба преклоняетесь? Не лучше ли сказать ему правду? В конце концов сейчас не средневековье, развестись совсем не сложно.

Как всегда бывало в тех случаях, когда, наши мнения не совпадали, они посмотрели на меня с сожалением.

— Правду? — скривился Михал. — Что значит правда? Правда меняется каждые пять минут. Чем ложь хуже правды? Любой болван и скот готов сказать вам правду. Только ложь интеллигентна и гуманна. А что касается нашей женитьбы… Радость моя, — обратился он к Кэтлин, глядя на нее своим подбитым, словно у разбойника, глазом с черной заплаткой над бровью, — скажи мне, тебе нравится такой муж?

Они рассмеялись. Кэтлин села рядом со мной, все еще держа Михала за руку.

— Подружка, — сказала она, прижавшись ко мне. — Мы не признаем брака. Нам не нужны ни дети, ни уважение соседей. Мы любим рисковать. И не думай больше о Брэдли. Все равно ему лучше с нами, чем без нас.

— С вами? — возмутилась я. — Насколько я знаю, он женился на тебе, а не на вас?

Они глянули друг на друга, потом в окно. Михал засвистел.

— Я не совсем уверен в этом, мама, — сказал он, заканчивая нашу дискуссию.

Час спустя они уехали в Труро.

Глава IV

Время, которое наступило потом, я назвала бы пиршеством Иродиады. Библейская символика не совпадает с перенесенными в XX век легендами средневекового рыцарства, но источник всех мифов один: таинственная сущность человека.

Когда я вспоминаю многочисленные приемы, развлечения и полусемейные встречи у Брэдли во время двухмесячного пребывания Михала в Труро, мое воображение до сих пор преследует голова, которую подают на блюде пирующим гостям, голова мудреца, принесенная в жертву танцовщице. Разумеется, речь идет о голове профессора. Он принес ее в жертву сам, добровольно, только для того, чтобы удержать под своей крышей двух безумцев, потерявших разум от страсти. Он дал на отсечение голову и истекал кровью, которую видели все, кроме него.

Забросил работу над своим opus magnum[23]. Многочисленные письма из различных университетов и академий валялись на его столе нераспечатанными. Он не поехал в Осло на торжественную церемонию присвоения ему шестнадцатого по счету почетного научного звания. Ежеквартальные и прочие научные издания Эрнест складывал в угол, за шкафом, потому что предназначенный для этих целей стол освободили теперь под холодные закуски.

Я смотрела на Кэтлин, удивляясь наступившей метаморфозе. Из студентки она вдруг превратилась в даму. Шерстяные свитеры и джинсы отошли в прошлое. Если даже это и была шерсть, то непременно с серебряной нитью, брюки — с отделкой из золота. Вечером она демонстрировала туалеты, доставленные из Парижа, в которых казалась куда более обнаженной, чем год назад в купальнике! Она придумывала все новые прически. И только синева глаз и темное золото волос оставались прежними, так же как быстрый говор и громкий смех.

Михал по-прежнему не делал уступок моде. По-прежнему не любил черных костюмов, не выносил смокинга, который подарил ему Брэдли, он его тайком продал и на вырученные деньги в рассрочку купил мотоцикл. На приемах он появлялся обычно в желтом или красном свитере, который прекрасно гармонировал с черными брюками, обтягивающими тело, словно кожа. Шрам над глазом словно бы делал его более мужественным. Занятия с профессором становились все более редкими, нерегулярными. Брэдли утверждал, что Михал прекрасно подготовлен, а на экзамене сдали нервы. Вместо зубрежки он рекомендовал развлечения и занятия спортом. Оказывается, во время войны, укрываясь от гестапо, Михал где-то раздобыл поддельные документы, целый год был жокеем при конном заводе, где хозяйничали немцы, и там, пользуясь расположением кавалериста-пруссака, освоил кое-какие тонкости верховой езды. Брэдли, исполняя волю Кэтлин, позаботился теперь о том, чтобы в конюшне была пара верховых лошадей.

В особенности запомнился мне один сумрачный осенний день. В гостиной в большом камине потрескивали дрова. Участники торжественной церемонии, называемой английским чаем, уселись в круг. За столиком среди подносов, чайников и фарфоровых чашек председательствовала Ребекка, разливавшая чай вместо Кэтлин, которой до смерти надоела эта процедура, а главное, как она мне говорила, опротивели бесконечные, сладким голосом повторяемые вопросы: «Вам крепкий? слабый? средний? с сахаром? со сливками? без ничего?»

Эрнест священнодействовал: вначале он подавал на стол крохотные белоснежные треугольнички-бутерброды со всевозможными паштетами и травками, для надежности сложенные вдвое, и маленькие теплые булочки, потом вазы с печеньем и пирожные, украшенные глазированными фруктами. Поблескивало серебро. Аромат чая, смешанный с запахом табачного дыма и духов Кэтлин, наполнял комнату.

Все «черные бароны» были налицо. Ребекка терпеливо ждала того часа, когда семена порока сами взойдут полынью и цикутой. Лаура Уиндраш подливала масла в огонь, то и дело бросая на Кэтлин томные взгляды. Тощий как скелет Роберт Стивенс, протянув длинные ноги в сторону камина, демонстративно зевал, поглядывая на гостей, и обращался к Брэдли с длинными научными речами, непонятными для профанов.

Полковник Митчел развлекал собравшихся разговорами о политике.

— Враг не дремлет, — заявил он, — мы здесь, воспитанные в духе английской fair play[24], на лучших образцах джентльмена-христианина, к сожалению, даже не отдаем себе отчета в том, какую силу приобрело в нашем обществе деморализующее влияние коммунистического Востока. Признаки этой болезни можно обнаружить всюду: в правительственных кругах Лондона и в самых тихих, отдаленных уголках страны.

Он огляделся по сторонам и остановил свой взгляд на спине Михала, который, сидя на корточках, поправлял щипцами горящие поленья.

— Если мы сейчас не сомкнем наши ряды, если мы и впредь позволим нежеланным гостям навязывать нам свои порядки… — при этих словах он понизил голос, — и наши семьи, и наша добрая старая Англия окажутся на краю гибели.