Эмили Кармайкл - Цветок Прерий

Городок состоял из нескольких пыльных улочек. На западной окраине лежало широкое заросшее кустарником поле, и именно здесь добропорядочные жители Тумстоуна и его окрестностей праздновали Четвертое июля – день рождения своей страны. Горняки, фермеры, лавочники, адвокаты, домохозяйки, сапожники, швеи, портные, бухгалтеры приносили и привозили сюда все необходимое для пикника.

Повозка с Маккензи, Фрэнки, Лу и Кармелитой заняла свое место в кавалькаде экипажей. Все жители долины Сан-Педро и большая часть Сальфарской долины двигались в сторону Тумстоуна на празднование.

Когда городок был уже близко, ковбои «Лейзи Би», всю дорогу сопровождавшие повозку Маккензи, отправились в бары на Аллен-стрит, чтобы по-своему отметить этот день. В то время, когда благородные семейства Тумстоуна развлекались фейерверком, лимонадом, мясом, поджаренным на решетке над углями, и играли на открытом поле за городом; грубые натуры, не обремененные семьями, отдавали предпочтение барам, игорным столам и распутным девицам в самом городке. Таким образом все здоровое население Тумстоуна делилось на два лагеря. Респектабельные дамы устраивали музыкальные комедии и литературные вечера в непосредственной близости от домов терпимости. Оба лагеря привыкли не замечать существования другого.

Как только семейство Батлеров поставило повозку в северо-западной части поля, к ним подбежал застенчивый молодой человек, в обычное время занимавшийся уборкой вестибюля отеля «Оксидентал». Он спросил с извиняющимся видом:

– Надеюсь, леди, вы не привезли с собой оружие?

Маккензи улыбнулась – Маршалл Крил, как обычно, был в числе молодых людей, которые брали на себя ответственность за то, чтобы на поле во время праздника не попало оружие.

– У нас под сиденьем лежит дробовик, – сказала она, – но он там и останется.

– Хорошо, мэм, только не берите его с собой.

От радостного возбуждения глаза Фрэнка стали просто огромными.

– Фейерверк уже начался! – закричала она. – Я слышу его!

Маккензи рассмеялась.

– Еще рано, малышка. Это дерутся ковбои в городе. Лу грациозно вышла из повозки и достала оттуда корзину с провизией.

– Я никогда не могла понять, почему мужчинам нравится вся эта ругань и пальба в воздух.

– И стрельба по живым мишеням, – мрачно добавила Кармелита. – Мужчины – те же дети.

– Но я ни в кого не стреляю, – запротестовала Фрэнки.

– Ай, chicitta,[4] – стала успокаивать Кармелита, – я говорила совсем о других детях. Конечно же, ты ни в кого не стреляешь!

– Слава богу, что эта долина теперь не та, что была четыре года назад, – заметила Лу.

Маккензи была с ней полностью согласна.

Несколько лет назад нельзя было и шагу ступить по улицам Тумстоуна, не рискуя оказаться втянутым в чью-либо драку. Одно время убийства совершались почти ежедневно. Причем связываться с законом было не менее опасно, чем с бандитами: сила, деньги, насилие и жадность – вот что сформировало основу местного правопорядка. Сама Маккензи считала, что депутат Маршалл Уайетт Эрпс и его братья были немногим лучше, чем Клэнтоны и Маклоурисы, которых они обвиняли в убийствах и нарушениях закона. Другой опасной фигурой был шериф графства Джон Беган – всегда любезный, с приятной внешностью, он якшался с самыми закоренелыми преступниками в Аризоне. Объединившись с Клэнтонами, он начал в Тумстоуне маленькую войну. А когда закон стал воевать против закона, все жаждущие крови бандиты, жулики, скупщики краденного и наемные убийцы двинулись в южную Аризону – последний островок Дикого Запада. Честные фермеры и горняки спрятались в своих домах, как улитки в раковинах. И когда, наконец-то, воцарилось спокойствие, Маккензи радовалась, как все остальные.

Теперь по Тумстоуну можно было прогуливаться без боязни даже в такие шумные дни, как четвертое июля. Этот городок все еще боролся за свою жизнь, но быстро пустел. В прошлом году цены на серебро резко упали, и хозяевам шахт пришлось сократить рабочим жалованье. Разъяренные горняки устроили грандиозную забастовку, в результате которой многие шахты закрылись; и хотя большинство из них вскоре открылось снова, добыча серебра потеряла свое былое значение. Люди быстро переключились на фермерство, благо земли было достаточно. Это занятие было куда надежней, чем добыча серебра, и многим позволило быстро разбогатеть. Почти все негодяи, благодаря которым Тумстоун и получил свое зловещее название,[5] погибли или убрались отсюда, и постепенно стали набирать силу голоса добропорядочных граждан, молчавших так долго из-за абсолютного беззакония.

Когда семейство Батлеров прибыло на место, на поле уже было полно народа. На примятой траве образовался сплошной пестрый ковер из расстеленных одеял; детишки носились в толпе, мужчины собирались группами покурить и поболтать, пока их жены распаковывали еду, присматривали за малышами и беседовали с соседями, которых порой не видели по несколько месяцев. Одежда на празднующих была самая разная: от добротных костюмов и шелковых платьев до фланелевых и ситцевых рубах.

Маккензи глубоко вздохнула. Воздух пах шалфеем и мимозой, табачным дымом и пылью. Но самым привлекательным запахом был аромат жарившегося на решетке над углями мяса, благоухавший здесь с раннего утра.

– Я вижу прекрасное ровное местечко под деревцем, – сказала Маккензи, – давайте отнесем наше одеяло туда.

– Ты нигде не видела Эймоса? – поинтересовалась Лу. – Он сказал, что хочет встретиться с нами здесь.

Маккензи посмотрела вокруг.

– Я не вижу… нет, вижу! Вон он – там, где жарят мясо. Его нельзя не заметить.

Эймос вместе с каким-то мужчиной, обжигая пальцы, пытался вытащить кусочки говядины с той стороны, где мясо уже прожарилось.

– Господи! – воскликнула Лу с улыбкой. – Он как мальчишка, у которого не хватает терпения дождаться обеда.

Эймос оторвался от своего занятия и поднял голову. Он сразу же заметил Лу и помахал ей рукой. Затем направился к Батлерам и жестом пригласил спутника следовать за собой. Маккензи увидела сияющие на солнце волосы, и сердце ее упало.

– Это Калифорния! – радостно завопила Фрэнки. – Он с дядей Эймосом!

И девочка бросилась навстречу мужчинам, а Маккензи глубоко вздохнула. Лишь два дня назад Фрэнки познакомилась с Кэлом, но кидалась к нему со всех ног, едва увидев. Маккензи всегда следовала за дочерью, боясь оставить их наедине, и стала невольной свидетельницей быстро крепнущей дружбы.

Коротко обняв колени Эймоса, Фрэнки протянула руки к Кэлу и, когда он поднял ее с земли и усадил на свои широкие плечи, завизжала от восторга.