Джейн Фэйзер - Изумрудный лебедь

Граф улегся в постель. Волна невероятной усталости затопила его. Это было знакомое чувство печали, разочарования и тоски, подкарауливавшее его с той минуты, когда он понял, что идиллии в отношениях с Шарлоттой пришел конец, что краткие месяцы счастья с ней миновали навсегда. Гарет с привычным ужасом ждал сновидений, постоянно возвращавшихся к нему.

Миранда прислушивалась к дыханию графа, становившемуся спокойным и глубоким по мере того, как он погружался в сон. И только тогда девушка позволила себе заснуть. Что-то разбудило ее в самый темный и мрачный час ночи. Она выпрямилась и рывком села на кровати.

Человек, спавший на широкой постели под балдахином, метался во сне. Дыхание стало неровным и хриплым. С его губ слетали бессмысленные фразы.

Миранда отбросила покрывало и соскользнула на пол. Она робко приблизилась к его постели.

Граф лежал на спине, разметавшись во сне. Выражение его лица ужаснуло девушку: рот гневно сжат, губы побелели, лицо жесткое и суровое.

Она решительно положила руку на плечо графа и тряхнула его, как обычно трясла Робби, если мальчику снились кошмары. Миранда заговорила с ним тихо, мягко, спокойно, напоминая, кто он и где находится, говоря, что все хорошо и что ему нужно проснуться и открыть глаза.

Внезапно глаза Гарета широко раскрылись. Невидящим взглядом он уставился в маленькое белое личико, на котором выделялись огромные синие глаза, полные тревоги. Нежный голос что-то говорил, обволакивая его. Постепенно смысл ее слов проникал в его сознание — и ужасы ночи рассеивались. Миранда наклонилась над ним и вытерла его покрытый испариной лоб краем простыни.

— Вы проснулись, милорд?

Он сел на постели и заметил сбившиеся простыни, обмотавшиеся вокруг бедер и оставлявшие обнаженными грудь и плечи. Он натянул их повыше и снова опустился на подушки, ожидая, пока пройдет сердцебиение и дыхание станет ровным и спокойным.

— Я тебя разбудил? — спросил он. — Прости.

— Робби тоже снятся кошмары. Я привыкла, — ответила Миранда. — Могу я еще что-нибудь сделать для вас?

— В моей седельной сумке… фляжка с бренди…

Через минуту Миранда вернулась с фляжкой.

— Благодарю. — Он отпил несколько глотков. Огненная жидкость помогла окончательно прогнать страшные призраки.

— Часто это с вами случается? — мягко спросила Миранда.

— Нет, — кратко ответил он. Потом снова поднес фляжку к губам.

Что могло знать это невинное существо со свежим и нежным личиком о безумии, о всепоглощающей страсти, о похоти, утолить которую невозможно, как невозможно раз и навсегда утолить человеческую жажду и голод, накормив и напоив однажды? Миранда и понятия не имела о том, что значит беспомощно наблюдать, как жестокий недуг овладевает женщиной, которую он когда-то любил… И как это ужасно — понимать, что смерть Шарлотты принесет ему свободу.

Что могла Миранда знать о таких чувствах? Что могла она знать о страшной минуте, когда его пытливые пальцы искали признаки жизни и не находили их, и ему хотелось закричать от радости избавления, когда в этом прекрасном, полном жизни молодом теле перестало биться сердце? Как могла она судить о мужчине, денно и нощно возносившем молитвы Господу, чтобы смерть жены освободила его от ежедневной пытки, знавшем, чьи сильные и решительные руки свершили этот акт мести и освобождения? Как отнеслась бы она к человеку, намеревавшемуся унести эту тайну с собой в могилу?

Миранда повернулась, чтобы взять на руки Чипа, забившегося в угол комнаты. Если лорд Харкорт не хочет говорить, о своих кошмарах, пусть так и будет. Может, он, как и Робби, не понимал или не знал их причины? Робби никогда даже не умел рассказать, что его напугало. Все, что он мог сказать, это что падает в какую-то черную пропасть. Она высунулась из окна, чтобы подышать ночной свежестью, и заметила на востоке тончайшую перламутровую дымку:

— Скоро начнет светать.

Гарет поставил фляжку на стол:

— В таком случае я хочу вздремнуть часок. Тебе это тоже не помешает. — Он лег в кровать и закрыл глаза.

Миранда еще с минуту постояла у окна, потом тоже легла. Но ей больше не хотелось спать, и она лежала, уставившись в темноту за окном, которая постепенно уступала место рассвету, и прислушивалась к птичьему хору, возвещавшему о приходе нового дня ликующим пением. Где ей суждено оказаться к концу этого дня? В каком-то дворце в Лондоне — в мире, о котором ей не было известно ничего… в мире, о котором она и не хотела что-либо узнать. Как могла она сыграть роль этой важной дамы — леди Мод? Она была странствующей комедианткой, акробаткой. Было просто нелепо думать, что она сумеет притвориться кем-то другим. Но кажется, граф считал, что ей это удастся.

Чип выпрыгнул из постели, вскочил на подоконник и исчез в ветвях магнолии.

Она поняла, что так и не заснет. Поэтому отбросила одеяла и встала, с наслаждением потянувшись. Потом тихонько оделась, оглядела комнату. Одежда графа была разбросана по полу, какие-то предметы его туалета валялись на сундуке у кровати — там, где он небрежно бросил их.

Миранда наклонилась поднять их и сморщила нос — его платье издавало знакомый терпкий запах. Однажды Рауль вернулся из загула, «благоухая» точно так же. Рауль был растрепанный, с распухшими губами и мутными глазами.

— От тебя воняет шлюхами, Рауль, — поморщилась утром Гертруда, когда атлет в порыве нежности попытался заключить ее в могучие объятия.

Мужчины и публичные дома, как знала Миранда, были неразрывным целым, но при мысли о том, что и лорд Харкорт ищет удовольствие в этих заведениях, она испытала разочарование.

Она с силой встряхнула одежду, пропитанную омерзительным запахом. Что-то выскользнуло из складок камзола и упало на пол. Она наклонилась. Это оказался маленький бархатный мешочек.

Миранда аккуратно положила камзол и рубашку на сундук и вытряхнула содержимое мешочка на ладонь. На ее руке лежал золотой, украшенный жемчугом браслет в виде змейки, весьма изысканной работы — изящные линии ласкали взгляд. Она поднесла драгоценность к свету. Ей сразу бросилась в глаза прекрасная фигурка лебедя, выточенная из изумруда. Браслет был сказочно красив, и в то же время в нем чувствовалось что-то угрожающее. В изысканных волнистых контурах змейки было что-то мрачное и пугающее, но от лебедя в лучах раннего утра исходил ясный блеск, и в нем не было ничего пугающего. В зеленом блеске камня было что-то удивительно невинное и успокаивающее.

И вдруг все ее тело содрогнулось от непонятного ужаса. По спине побежали мурашки. В этом браслете было нечто, вызывавшее у нее не поддающийся ни объяснению, ни пониманию страх. И кроме того, она вдруг ощутила, что было в нем что-то знакомое, хотя и не сомневалась в том, что никогда не видела этой вещицы.