Зия Самади - Избранное. Том 2

— Ты совсем, я гляжу, освоился… Ладно, пусть будет по-твоему…

Пока Омар выходил в другую комнату, Гани налил себе еще полную пиалу и залпом проглотил.

— Ну что вы, что вы, мне неудобно, не стану я сидеть с вами, да еще пить… Нет, нет, не просите меня, — кокетничала Айимхан, но Омар, приобняв ее за талию, усадил за столик:

— Садись, садись, не ломайся, нам будет приятнее пить эту гадость, если ты будешь ее наливать, и выпьешь с нами. Я верно говорю, Гани? — Омар подмигнул батуру.

Женщина наконец села, обдав Гани густым ароматом духов.

— А твой приятель спать, что ли, сюда пришел? — брезгливо скривила губы Айимхан, указывая на Авута, храпевшего теперь уже совсем не тихо.

— Свободная комната есть? — спросил ее Гани, которому тоже надоело слушать храп.

— Есть, конечно, вот за дверью…

— Ну, так я его отнесу туда, пусть там спит себе, — Гани взял Авута под мышку как куль и легко понес его, хотя весил тот порядочно. Когда Авута устроили, хозяйка еще раз прижала руки к груди: «Добро пожаловать!» — и стала разливать чай…

И чаю выпили, и вина… Первую рюмку Айимхан проглотила с трудом, мужчины почти заставили ее сделать это, вторая пошла легче, а дальше она уже пила не жеманясь… С Гани она совсем освоилась, а батуру Айимхан казалась все более привлекательной и соблазнительной. В конце концов хмель начал действовать и на него — ведь он пил уже много часов. В голове шумела пьяная волна. Все вокруг происходило словно не на самом деле, и Гани порой казалось, что он вот-вот проснется.

— Айак! — снова как хозяин обратился к женщине Омар. — Ну-ка спой нам что-нибудь, грустно стало.

— Как ты сказал?! — накинулся на него Гани. — Еще раз услышу, что ты ее называешь Айак — язык тебе вырву, имей в виду!

— Ах ты, мой защитничек, батур мой, сладкий мой! — прижалась к нему Айимхан…

— Ладно, хватит, оставь свои нежности и для меня, — ухмыльнулся Омар.

— А что? Я — щедрая, никого не обижу, — вольно рассмеялась Айим, обнажая ровные маленькие зубки.

— Сыграй же. Возьми дутар, — уже просительно заговорил Омар.

— А гость не против?

— Для меня большое удовольствие будет послушать, — сказал Гани, не отрывая глаз от высоких грудей Айимхан. Он вспомнил подслушанный давеча разговор — «дочь дома». Об Айимхан шел разговор или это она отвечала? Кто она? Мать или дочь?

Айимхан показала на стену, на которой висели инструменты:

— На чем сыграть, на дутаре или на рубабе? Что желает услышать дорогой гость?

Гани одурманено смотрел то на стену, то на Айимхан, тяжело собираясь с мыслями. Ответил Омар:

— Возьми рубаб, под него веселые песни лучше поются.

— Тс, тс, Омар, помолчите, сегодня у меня самый дорогой гость — наш Гани.

Теплая волна плеснула в сердце джигита. Под аккомпанемент рубаба зазвенела песня:

Белый голубь за окном воркует,Черный голубь за окном воркует.Сердце ночью без любимого тоскует.Белый голубь, белый голубь в небо улетает,Черный голубь, черный голубь в небо улетает,Милый рядом — сердце тает, сердце тает…

Айимхан пела чудесно.

Потом она взяла дутар, потом дап-бубен, пела, танцевала. Так они сидели до рассвета.

Утром Гани не смог заставить себя уехать из этого дома. А потом узнал, что его ищут по всему городу и ему нельзя показываться на улице… Время шло в каком-то странном полусне. Неделя пролетела незаметно. Гани остался без денег. Но, видно, не только из-за денег не хотела отпускать Айимхан «своего сокола». Увидев, что батура, несмотря на опасность, все же тянет на волю, она позвала дочь — до тех пор она прятала девушку от него — и женила на ней Гани, выделив молодым комнату у себя же в доме и оставив зятя при себе. Дни тянулись за днями, месяцы за месяцами. Родился ребенок. Но Гани теперь вспоминал то время как тяжелый кошмар. Словно опоили его тогда каким-то зельем… В конце концов он вырвался все-таки на свободу.

Сейчас, на разоренной бахче, воспоминание о тех постыдных месяцах снова обожгло джигита. Гани вскочил, отшвырнул кисет и, прыгнув в седло, хлестнул коня, словно убежать хотел от этих воспоминаний. Но как от них бежать, как их забыть? Когда Гани вспоминал Чолпан, его раскаяние становилось еще тяжелее и мучительнее.

Глава шестая

Гани подъехал к селению Ават на берегу Каша ранним утром, когда только-только начали выгонять коров да первые струйки дыма закурчавились из труб низеньких домишек — жильцы ставили чай. Было сыро и прохладно, и от теплых коровьих тел шел пар. Гани спросил у мальчишки-пастуха с обритой головой, где живет дед Нусрат, но тот не отвечал, уставился на батура огромными глазами.

— Ты что молчишь? Или ты немой?

— А вы кто будете?

— Гани. Слышал о таком?

— Я так и подумал, — улыбнулся мальчишка, — ты Гани-палван… А мы только вчера о тебе говорили, как у тонура[20] сидели.

— Тыкву пекли?

— Понятно, а иначе зачем у тонура сидеть?

Бритоголовый мальчишка рассмеялся и спросил не без недоверия:

— А правда, что ты поднял на плечах жеребца и пронес десять шагов?

— Правда.

— И что семерых калмыков победил и выиграл у них семь коней?

— Не семерых, а троих.

— И что ты на Или погибавших спас?

— Было и такое дело.

— А правда, что ты избил Якупа-лозуна, когда он за тобой в погоню вышел?

— Правда. За это я просидел год в тюрьме…

— А с тигром ты в зарослях дрался?

— Вот это выдумки.

— А сноху Хаким-бая…

— Ну хватит, хватит. Слишком много вопросов!

— Не обижайся, Гани-ака, — снова улыбнулся пастушонок, — мы ведь все время только о тебе и говорим… Не веришь? Пойдем ко мне домой. У матери моей есть такая сметана! Пальчики оближешь.

— Ладно, ты покажешь свое гостеприимство в следующий раз, а сейчас отведи меня к дому деда Нусрата.

Мальчишка искоса посмотрел на Джигита.

— А тебе дед Нусрат нужен или…

— Хватит болтать!

— Да их вроде дома нет…

— Говори толком, не мямли!

— Эх, Гани-ака!.. Боюсь тебя расстроить!..

— Говори! Не бойся!

— Деда Нусрата взяли черики, вернее яйи[21]…

— Яйи! — Гани опустил голову.

— Да, вчера, когда он возвращался с хашара на Ак остане, его схватили яйи, ими командовал этот… Ала байтал…

Услышав эту кличку, Гани еще больше заволновался. Ала байталом — пестрой кобылой — в народе называли Нияза-лозуна по его лошади. Имя лозуна со змеиным сердцем и змеиной пастью не любили произносить. И боялись, и противно было.