Джинн Калогридис - Дьявольская Королева

Я старалась оправдывать их доверие. По утрам посещала мессу, а потом вместе с Николеттой шла в комнату, где сестры занимались рукоделием; многие из них делали чудесные вышивки. Сестра Николетта, например, без предварительного рисунка могла вышить на полотне чудного ягненка, держащего знамя с крестом, или Святого Духа в виде голубя, спускающегося с небес.

В то первое утро меня представили монашкам. Второй по положению после аббатисы была сестра Антония — высокая, стройная немолодая женщина. Сестра Мария-Елена, испанка, обладала ангельским голосом и солировала на хорах. Пансионерка Маддалена, пятью годами старше меня, с падающими на плечи каштановыми волосами, была из рода Торнабуони, семьи, породившей мать Лоренцо Великолепного. Сестра Рафаэла имела талант художницы; она украшала законченные рукописи восхитительными рисунками. Познакомилась я и с сестрой Пиппой, красивой молодой женщиной с рыжими бровями и светло-зелеными глазами. В обрамлении белого чепца и черной вуали ее лицо казалось очень выразительным. В тот момент, когда нас представляли друг другу, на ее щеках и шее вспыхнул румянец. Я подумала, что это от застенчивости, но тут поймала выражение лица ее постоянной тени, смуглой сестры Лизабетты, в глазах которой я прочла откровенную ненависть.

Тем утром, сидя на подушке, я смотрела из большого окна на увядший сад и наслаждалась веселым треском поленьев в камине. Николетта принесла мне шелковые нитки, иголку и ножницы. Она показала, как вдевать нитку в иголку, и сделала первые стежки на платке, который принесла мне для практики. Вскоре сестры начали шептаться. Эти звуки меня успокаивали, пока я не услышала вопрос сестры Пиппы:

— Почему она должна ходить так свободно? В конце концов, она арестована.

Лизабетта тут же сказала:

— Возле ее спальни прошлой ночью не стояла охрана. Она спокойно могла бы сбежать.

Сестра Николетта бросила на колени кусок парчи, на которой делала вышивку, и строго произнесла:

— Она ребенок, которому выпали ужасные испытания. И не стоит о них напоминать.

Шея и щеки Пиппы сделались пунцовыми. Больше эту тему никто не поднимал. Вскоре я узнала, что Пиппа и Лизабетта вышли из семей, принадлежащих к Народной партии — самой радикальной фракции в новом правительстве.

Дважды в неделю мать Джустина приводила меня в свою комфортабельную келью, где лично учила этикету. Она не забывала о том, что я герцогиня и мне уготована роль правительницы Флоренции. Тогда я тоже начала понимать: многие в городе не оставили надежду на то, что Медичи вернутся к власти. Джустина учила меня держаться за столом, вести беседу, правильно обращаться к королям, королевам и к моему дяде, Папе Клименту.

Сестра Маддалена тоже давала мне уроки. Кроме того, я занималась французским языком с сестрой Розалиной. Французский посол наносил мне регулярные визиты и докладывал обо мне королю Франциску. Во время первого урока я чувствовала себя не в своей тарелке и не понимала, почему сестра Розалина обращается ко мне «Катрин». Однажды таким именем по рассеянности назвал меня Руджиери, этим же именем называл меня окровавленный человек в ночном кошмаре.

В монастыре ле Мюрате я вновь стала страдать от ночных кошмаров. Я не могла понять, в чем дело, пока не вспомнила слова Козимо.

«Марс находится в вашем двенадцатом доме, доме прячущихся врагов и снов».

Я поклялась никогда не разлучаться с талисманом. Надеялась на него, на Козимо и на перемену в своей жизни.

«В вашем гороскопе много ужасных препятствий, а сейчас — первое. Я сделаю так, чтобы вы его пережили».

Судьба вернула мне Фичино и талисман. Такими дарами я не могла пренебречь. По вечерам при свете лампы я вчитывалась в «De Vita Coelitus Comparanda». Дальнейшее исследование книжных полок в комнате открыло для меня еще один подарок: рядом с Фичино стоял древний на вид томик, озаглавленный «Книга наставлений по основам искусства астрологии». Автором являлся араб по имени Аль-Бируни.[8]

Для такой маленькой девочки текст был сухим и устрашающим, но я чувствовала, что от этой книги зависит мое будущее. Я запомнила двенадцать знаков зодиака, двенадцать домов и семь планет.

В ночных кошмарах все тот же человек выкрикивал мое имя, а позднее лежал у моих ног, и вместо лица у него был бьющий кровью родник.

«Катрин…»

Значит, будет еще кровь? Француз обращался ко мне за помощью, хотел, чтобы я предотвратила возможную резню, вовремя уловила опасность и не допустила ее. Судьба давала мне шанс исправить положение.

Зима закончилась. Весной пришло несколько посланий от Клариссы и от Пьеро. Тетя сообщала, что Папа Климент сейчас в Витербо,[9] ему ничего не угрожает. Император Карл извинялся за ужасы, которые его войска причинили Риму. Пьеро писал: «Я теперь такой высокий, что ты меня не узнаешь». Воздух наполнился ароматами, а я — оптимизмом. Я ощущала себя защищенной и надеялась вскоре управлять своей жизнью. Об этом говорила мне астрология.

Затем наступило одиннадцатое мая 1528 года. Минул год с тех пор, как я узнала, что Папу Климента выгнали из Ватикана. Сестра Николетта явилась проводить меня к мессе, я заметила, что улыбка у нее вымученная, и тут же почуяла что-то неладное. Когда мать Джустина объявила, что французский посол встретит меня в гостиной, беспокойство мое усилилось.

Я сидела в залитой солнцем комнате. Посол де ла Рош не замедлил с приходом. Бородку он сбрил, а под крупным носом оставил узкие усики. Одет он был по-весеннему: фарсетто из бледно-зеленой парчи и желтое трико.

— Герцогиня. — Посол низко поклонился и широко взмахнул рукой. — Надеюсь, у вас все хорошо.

Он не улыбался, голос его звучал сумрачно.

— Очень хорошо, посол, — подтвердила я. — А у вас?

— Весьма неплохо, благодарю. — Он промокнул нос платком. — Надеюсь, со здоровьем у вас в порядке? А как дела с вашими занятиями?

— Я здорова. И занятия мне очень нравятся. У меня отличные учителя.

— Стало быть, все хорошо.

После этой фразы посол замолчал.

— Будьте добры… — Я даже охрипла от страха. — Вы хотели сказать мне что-то. Я вас слушаю.

— Ах, милая герцогиня. Мне так жаль. — Он действительно выглядел очень печальным. — Поступила ужасная весть. Кларисса де Медичи Строцци умерла.

Эти слова показались мне поначалу абсурдными. Я не могла ни говорить, ни плакать. Я лишь смотрела на француза в его неуместно радостном наряде.

— Герцогиня, позвольте выразить вам соболезнования. Вы так юны, но перенесли уже столько ударов.

Посол вынул из кармана на поясе письмо и подал мне.