Барбара Картленд - Тайная гавань

— Добрый вечер! — ответила она.

Ей хотелось назвать его по имени, но она почему-то не решилась. И, смущенная этим, быстро добавила:

— Надеюсь, обед не разочарует вас.

— Сегодня вечером меня ничто не может разочаровать.

Она взглянула на него снизу вверх и подумала, что при свечах в глазах у Бофора появилось какое-то новое выражение — они словно говорят ей то, чего она не в силах понять.

Эйб принес фруктовый напиток, к которому был добавлен ром, а сверху в бокал брошена щепотка измельченного мускатного ореха.

Грэйния взяла бокалы с серебряного подноса и снова не находила слов, хотя столько было невысказано; почти с отчаянием думала она о том, что высказать все не хватит времени.

Они обедали в столовой, стены которой по желанию матери были обтянуты бледно-зеленой материей, и занавески повешены тоже зеленые, так что казалось, будто находишься в саду.

Стол освещали свечи в серебряных канделябрах, и когда спустились сумерки, образовался островок света — только для двоих, ни для кого больше.

Обед был восхитительный, но Грэйния впоследствии не могла припомнить, что же она ела.

Граф одобрил кларет, хотя пил его с отсутствующим видом, не сводя с Грейнии глаз.

— Расскажите мне о вашем доме на Мартинике, — попросила она.

Сделав над собой усилие, Бофор заговорил и рассказал, как его отец решил построить один из красивейших домов на острове и выписал для этого архитектора из Франции.

— У меня есть одно утешение, — продолжал граф. — Я этого ожидал, а впоследствии узнал точно, что англичане сделали мой дом своей штаб-квартирой, а это значит, что его не разрушат и не сожгут, как это сделали с домами многих плантаторов.

— Я очень рада.

— Я тоже. В один прекрасный день я надеюсь показать вам этот дом, и вы убедитесь, что французы умеют устраиваться с удобствами даже так далеко от родной страны.

— А как обстоят дела с вашей собственностью во Франции?

Граф пожал плечами:

— Надеюсь, что революция не бушевала на юге с такой же неистовой силой, как на севере Франции. Ванс — небольшой укрепленный городок, возможно, он и уцелел.

— Надеюсь на это ради вас, — негромко проговорила Грэйния

— Как бы то ни было, — сказал граф, — если я и поеду во Францию, то лишь ненадолго. Я, как и мой отец, считаю своим домом Мартинику и стану дожидаться возвращения туда. Верну своему обиталищу прежнюю славу и оставлю в наследство своим детям… если они у меня будут.

Последние слова он произнес с необычайной проникновенностью.

Степень душевной близости между ними была очень велика, и Грейнии казалось понятным, что скрыто за словами Бофора: если у него не будет детей от нее, то он вообще не женится.

Но она почти тотчас сочла свою мысль абсурдной.

О браках между детьми французы договариваются, чуть ли не сразу после их рождения, и просто удивительно, что граф до сих пор не женат.

Если бы он решил вступить в брак, то выбрал бы француженку, равную ему по знатности; женитьба на женщине другой национальности практически исключена.

Мать нередко говорила ей, насколько горды французы, особенно из древних фамилий; те из них, кого везли в двуколках на гильотину, высоко держали головы и проявляли насмешливое презрение по отношению к своим палачам.

Грэйния внезапно почувствовала себя такой маленькой и незначительной.

Как могла она, дочь спившегося и обнищавшего ирландского пэра, поставить себя на одну доску с человеком, чья родословная восходила к Карлу Великому?

Она опустила глаза, впервые осознав, как поблекла в столовой обивка стен, как обветшали давно не менявшиеся занавески, как сильно вытерт ковер.

Взгляду свежего человека все здесь должно казаться ветхим, запущенным, отмеченным печатью бедности, и Грэйния радовалась, что сумрак скрывает унизительные для нее черты.

Обед пришел к концу, и граф отодвинул свой стул от стола.

— Мы закончили. Не перейти ли нам в гостиную?

— О да, конечно! — спохватилась Грэйния. — Простите, я должна была предложить это сама.

Она шла впереди, и едва они вошли в гостиную, граф закрыл дверь и медленно направился к Грейнии, которая остановилась возле дивана, неуверенная в себе, растерянная, с огромными глазами на маленьком личике.

Он долго стоял рядом и смотрел на нее, а она ждала, не понимая, что же он собирается сказать ей, и, не решаясь спросить, о чем он думает.

Наконец он заговорил;

— Я сейчас уйду. Вернусь на корабль, а завтра на рассвете мы поднимем паруса.

Грэйния вскрикнула:

— Но почему? Почему? Ведь вы обещали… остаться!

— Не могу!

— Но почему?

— Полагаю, вы в достаточной мере женщина, чтобы понять причину без моих объяснений.

Грэйния широко раскрыла глаза, а он продолжал:

— Вы очень молоды, но вместе с тем достаточно взрослый человек, чтобы понимать, что нельзя играть с огнем и не обжечься. Я должен уехать, чтобы не причинить вам страдание и не пострадать самому больше, нежели я уже пострадал.

Грэйния сжала руки, но говорить не могла, а он добавил:

— Я влюбился в ваше изображение с первого взгляда, но я не смею говорить с вами о своем чувстве, потому что это было бы неправомерно.

— Не… правомерно? — пробормотала Грэйния.

— Вы знаете, что мне нечего предложить вам, а если я уеду, вы забудете меня.

— Но это… невозможно.

— Вы так думаете сейчас, — сказал граф, — но время — великий врач, и мы должны забыть оба, не только ради вас, но и ради меня.

— Пожалуйста… о, пожалуйста!

— Нет, Грэйния! — воскликнул он. — Ни вы, ни я не в состоянии изменить положение вещей. Вы обладаете всем, о чем может мечтать мужчина, что он ищет и большей частью не находит. Но вы не для меня!

Он взял Грейнию за руку и, опустив глаза, долго смотрел на эту руку, как на драгоценность. Потом медленно и с неописуемым изяществом наклонил голову и поцеловал сначала тыльную сторону кисти, а после — ладонь.

Девушка вздрогнула, словно от поразившей ее вспышки молнии, потом ощутила жаркую слабость и желание всем существом прильнуть к Бофору.

Но он уже отпустил ее руку и направился к двери.

— Прощайте, любовь моя, — очень тихо проговорил он. — Бог поддержит и защитит вас.

Грэйния вскрикнула. Дверь захлопнулась, и она услышала шаги Бофора на веранде, а потом на лестнице.

Она поняла, что это конец. Ничего нельзя больше ни сказать, ни сделать…

Прошло много времени, Грэйния легла в постель и подумала, что здесь он спал прошлой ночью.

Эйб переменил простыни, они были прохладные и гладкие, но ей чудилось, что и на них остался отпечаток его тела, что они излучают ту же вибрацию, какую она ощущала от его прикосновений. Она словно лежала в его объятиях.