Анна Дэвис - Шкатулка с драгоценностями

— Что вы имеете в виду?

— Вы хотите, чтобы я пробил вашу броню? Открыл вас, как банку сардин?

— Разве вы не умеете улыбаться более лирично? Вы же писатель, в конце концов! Если вы собираетесь завести со мной роман, то могли бы делать это поэтичнее!

Он немного подался вперед.

— Но вас ведь не интересует эта чепуха, не так ли? Вы хотите от меня чего-то иного!

— Правда? И чего же я от вас хочу?

— Вы хотите стать известной! По-настоящему известной.

— О! Я думала, вы скажете что-нибудь поинтереснее!

О'Коннелл слегка хихикнул, затем засунул кусок бифштекса в рот и принялся жевать. Грейс наблюдала за его губами. Думала о его губах. Каковы они на вкус?

— После выхода «Видения» он озверел, — заявила Маргарет, завтракая в «Карлтоне» треской, приправленной карри. — Вы же знаете, как деньги портят человека!

«Как будто кто-то из нас может это знать?» — думала I рейс, ковыряя вилкой салат.

— Машины. Женщины. Вечеринки. Драки. Его всегда выставляли из отелей. Году, кажется, в 1920-м его выгнали из маленького городка в Пенсильвании. А однажды во Франции его даже арестовали. На Ривьере. Сначала он подрался с владельцем ресторана. Кулаки ходили ходуном, тарелки летели во все стороны. Затем, когда его с друзьями выставили, он вскарабкался на статую лошади и принялся кричать и петь, отказываясь спуститься. В конце концов полиции пришлось принести лестницу и снять его. Ему, конечно, удалось выкрутиться!

— Кто бы сомневался…

— Была женщина… кажется, ее звали Генриетта. В то лето она была с ним во Франции. Она была замужем… если мне не изменяет память, за сенатором. Разразился нешуточный скандал. Она послужила прототипом Хелены Догерти в «Аде и Хелене», его третьем романе. Вы читали?

— Я читала только «Видение», — ответила Грейс. — Что стало с Генриеттой?

— Она вернулась к мужу, — сообщила Маргарет. — О'Коннеллу за это хорошо досталось в газетах. Люди, видите ли, завидовали. Его деньгам… образу жизни. Всему. Но потом он затих.

Она доела свою треску и смотрела на тележку с десертом. Грейс подозвала официанта, но ей понадобилось много времени, чтобы сделать выбор между профитролями, шоколадом, печеньем с кремом и яблочным пирогом. В конце концов выбор пал на печенье.

— Говорите, он затих? Что это значит?

— То и значит. Пошли слухи, что он исписался. Якобы «Непокорный сын» и «Ад и Хелена» не идут ни в какое сравнение с «Видением». Критика оценила их не очень высоко, и они продавались не так успешно. Мне, конечно, они понравились, но я ведь не большинство. Всем хотелось, чтобы он написал еще что-нибудь вроде «Видения». Вероятно, в конце концов это его добило. А может быть, у него просто кончились деньги… не знаю. Но он в некотором роде исчез. Никто по-настоящему не знает, чем он занимался последние несколько лет. Время от времени появляются слухи, что он написал что-то новое. А именно этого все и ждут. Читатели хотят, чтобы он использовал весь свой потенциал и сочинил великое произведение. Мы все надеемся, что так и будет. А теперь вы сможете это выяснить. Вы встретитесь с ним… наедине!

Из «Встречи Дайамонд Шарп с Декстером О'Коннеллом»

«В последние пять лет, со времени выхода в свет его третьего романа, «Ад и Хелена», Декстер О'Коннелл молчал, что для него нехарактерно. Ни романов, ни рассказов, ни даже статьи или книжного обозрения. В течение почти десяти лет едва ли не каждую неделю О'Коннелл ярко и выразительно высказывается о самых разнообразных сторонах жизни в популярных журналах. Едва ли не каждую неделю против его «демонической» работы протестует Лига материнства штата Висконсин, Церковь потерянных детей штата Техас или какая-нибудь другая кучка сумасшедших.

Некоторые вообразили, что он исписался, исчерпал свои возможности и опустился, хватаясь дряблыми руками за стойку бара дешевого французского отеля и вздыхая о своем былом великолепии. Другие утверждают, будто он заперся в мансарде и в монашеском уединении сочиняет очередной шедевр. Вероятно, периодически бьется головой об стол, когда ему не хватает той непостижимой магической энергии, которая когда-то делала писательский труд таким же легким, как смех.

И вот он передо мной. Ест пережаренный бифштекс, всем своим видом являя довольство и легкомыслие. Руки у него не трясутся. Он вовсе не похож на опустившегося человека. Но шепнет ли он в мое сочувствующее ушко хоть слово о том, чем занимался все это время? Черта с два!

— Да, я пишу новый роман, — неохотно говорит он после того, как я пустила в ход весь свой шарм, умасливая и уговаривая его (а я, смею вас заверить, умею очаровывать!). — Нет, он не закончен. Впрочем, будет закончен… вероятно, через несколько месяцев. Здесь я работаю над действием, которое происходит в Лондоне. Вероятно, вы скажете, что это продолжение «Видения», хотя слово «продолжение» несколько неправомерно. Персонажи остались теми же. Стэнли поседел одновременно со мной…

Не волнуйтесь, девушки, я не заметила в его шевелюре ни одной седой прядки и уверена, что своим особенным золотистым оттенком его волосы обязаны не краске. Назовем это упоминание о старении поэтической метафорой.

— …Вероника приобрела некоторый лоск и уравновешенность, присущие несколько более зрелой, но все еще Красиной женщине. Ее безудержное озорство превратилось в нечто гораздо более предсказуемое. Вопрос в том, скрывается ли за сдержанным блеском и умом мягкая и нежная душа? Вот что поражает меня в Веронике.

Он говорит, что ему понадобилось много времени, чтобы рассказать что-то новое о Стэнли и Веронике. Их история созревала в его уме одновременно с историей его жизни. Они росли вместе с ним, но им приходилось ждать, пока он разовьет новую перспективу — на их и на своем собственном опыте. А теперь, после всего этого мальчишеского озорства и долгого молчания, пора ему наконец подарить нам книгу, которую мы все давно ждем».

Бутылка хорошего красного вина сделала свое дело, и Грейс поймала себя на том, что начинает успокаиваться. К тому времени как они перешли к арманьяку, она стала более легкой в общении и словоохотливой. Она говорила о том, насколько привлекательнее мужчины в романах, чем на большом экране.

— Они, видите ли, ограничены реальностью. — Она сделала экспансивный жест мундштуком. — Когда вы читаете книгу, вы можете сделать главным героем кого угодно. Вы можете лепить его согласно вашим личным вкусам. Камера превращает актера в героя, но может слишком далеко зайти в этом превращении. Я могла бы приготовить бисквит из муки, яиц, сахара и масла, но как бы я ни старалась, ни за что не могла бы приготовить французский круассан!