Мейр Ансворт - Вихрь любви

После ужина ее попросили сыграть на кроте. Под заунывную, как рыдания, мелодию цыгане начали раскачиваться в такт. А когда она заиграла танец, Лавенди позвала дочь:

— Потанцуй, Шури! Потанцуй под музыку!

Девочка выбежала на поляну, и при свете костра Нона увидела, как лихо та начала отплясывать, кружась как волчок.

Цыгане запели, Нона подхватила мелодию песни, а когда наконец, от костра остались только тлеющие угли, все разошлись по кибиткам и шатрам, и в таборе воцарилась тишина. Нона получала странное удовольствие от звезд и луны, просвечивающей через кружево листвы.

На следующее утро, когда солнце осветило позолоченные завитки, украшающие шатер Сета и Лавенди, Нона позавтракала вместе с ними. Когда Лавенди провела ее внутрь, она удивилась чистоте и опрятности. Она почему-то считала цыган грязнулями. Теперь ей стало понятно, что дело просто в их убогих, старых одеждах. Сами цыгане и их вещи были безупречно чистыми. Ханна бы позавидовала: прекрасным льняным простыням Лавенди и ее угловому шкафу с бесценным фарфором.

— Мы, женщины, скоро пойдем на рынок, — сказала Лавенди. — Мы продаем деревянные гвозди для сапожников, шпильки, затычки для бочек, предсказываем судьбу. Пойдешь туда со своей кротой?

Нона робко кивнула.

— Ты училась? — разглядывая ее, спросила юная Шури. — Ты разговариваешь так, словно училась.

— Не приставай, — приказала мать, протягивая Ноне большую тарелку жареной картошки, залитой яйцами.

Нона оглядела лагерь. Старая Биби вынула свою короткую глиняную трубку и, с довольным видом пыхтя ею, снизошла до пикировки с юным внуком в бархатной куртке и оранжевом шарфе, прислонившимся к ближайшей кибитке. Биби хрипло смеялась и махала на него трубкой. В ручейке цыганка мыла смуглого малыша, который восторженно гукал, когда пальцы его ног погружались в воду. Бенджи уже очищал ножом ивовые прутья, предназначенные для гвоздей. Нона смотрела на него как завороженная. Он поднял взгляд, сверкнул черными глазами, и Нона улыбнулась ему в ответ. К Бенджи она испытывала особую теплоту. Ведь это он привел ее в табор и, казалось, с помощью нескольких негромких слов убедил Биби позволить ей остаться. Он был братом Лавенди и часто захаживал в шатер сестры.

В тот первый день Нона играла на кроте в ближайшем городе, а цыганки тем временем мошенничали, просили милостыню и предсказывали судьбу. В последующие дни они обходили фермы и коттеджи, продавая шпильки, затычки и цветы, сделанные из тонкой окрашенной стружки. Нона слушала, как Лавенди предсказывала судьбу.

— Может быть, и мне погадаешь? — как-то раз попросила она, но быстро поняла, что совершила ошибку:

— Цыгане об этом не просят, — странно посмотрев на нее, ответила Лавенди. — Мы никогда не гадаем друг другу.

Лавенди внезапно притихла и отвернулась от Ноны. Она пнула ногой прутик, подняла камень, пристально его рассмотрела и пробормотала:

— Кажется мне, этой дорогой прошли Вуды!

Нона была озадачена, но она научилась в таких случаях держать язык за зубами.

Придя в табор, Нона увидела группу незнакомых цыган, оживленно беседующих с Биби.

— Это Эймос Вуд и его семья, Лавенди, — размахивая глиняной трубкой, крикнула старуха. — Разбивают лагерь на ночь чуть дальше нас. — Она снова повернулась к вновь пришедшим: — Вы помните Лавенди и малышку Шури?

Хозяева и гости начали здороваться друг с другом, а никем не замечаемая Нона скромно стояла в сторонке.

Вдруг Биби поманила девушку в круг и указала на нее трубкой:

— Это кочевница, которая на днях появилась у нас. Ее зовут Нона. Живет с нами и превосходно играет на кроте.

Один из незнакомцев подошел к Ноне и уставился на нее.

— Ты играла в Пантласе, — произнес он, и Нона вспомнила, как стояла на ступеньках деревянной ратуши.

Лицо этого человека показалось ей знакомым. Может быть, он был в толпе?

— Ты останавливалась у Кейди Роуленд, — продолжал он. — Наши женщины всегда продают ей затычки. А я продал жеребенка фермеру, на которого работает ее муж. Они рассказали мне о тебе. Спросили, не могли бы мы присмотреть за тобой…

Внезапно Нона уловила враждебность в голосе этого человека — она быстро передалась и цыганам, стоящим вокруг нее. Биби схватила ее за руку. Мужчина презрительно сплюнул.

— Ты не цыганка! — произнес он, — Ты дочь фермера…

На какое-то время воцарилась мертвая тишина. Вдруг Биби крепко вцепилась ногтями ей в руку, и Нона чуть не лишилась чувств от страха, когда старуха притянула ее к себе и посмотрела на нее суровыми блестящими глазами.

— Могу поклясться, в этой, девушке есть цыганская кровь! Она ходит как цыганка. Она умеет играть на кроте. — Старуха что-то пробормотала себе под нос, но вдруг ее морщинистое лицо исказилось от ненависти. — Ты мерзкая помесь, вот кто ты такая… — Она резко оттолкнула Нону, и та чуть не упала. — Убирайся из табора как можно скорее и никогда…

Бенджи подскочил к старухе.

— Не проклинай ее, Биби! — взмолился он. — Она не сделала нам ничего плохого. Оставь ее в покое.

Старуха оттолкнула и его, что-то пробормотала и со злостью посмотрела на Нону. Бенджи подошел к ней и тихо сказал:

— Уходи скорее. Собирай свои вещи и уходи… И никогда больше… не связывайся с настоящими цыганами.

Несмотря на громкие угрозы старухи, он все время оставался рядом с Ноной.

— Я ничего не понимаю, — уныло произнесла Нона. — Скажи мне, Бенджи, что такое «мерзкая помесь»? Почему все так сердятся?

— Мерзкая помесь — это полукровка, полуцыганка, — пробормотал Бенджи. — Старики и такие, как Биби, ненавидят их. Лучше бы в тебе совсем не было цыганской крови… А так ни то ни се.

— Но во мне и нет цыганской крови, Бенджи. Я просто выдала себя за цыганку… чтобы остаться с вами.

Он некоторое время пристально смотрел на нее, потом покачал головой.

— Биби лучше знает, — спокойно произнес Бенджи. — Если она говорит, что в твоих жилах течет цыганская кровь, значит, так оно и есть. Лучше уходи…

Оглянувшись через плечо, Нона почувствовала враждебность цыган, как темную стену у себя за спиной. Даже Лавенди, которая ее кормила, Сет, сооружавший ей шатер, и Шури, танцевавшая под ее музыку, — все отвернулись от нее!

Она собрала свои вещи и, вскинув голову, посмотрела на Бенджи.

— Мне все равно, что думает Биби, ты или кто-либо еще, — с вызовом произнесла она. — Я никого из вас не хочу видеть… никогда…

Она перебросила узелок через плечо, взяла в руку футляр и нарочито гордой походкой прошествовала мимо группы цыган.