Барбара Картленд - Звезды над Тунисом

И когда маркиз стоял, глядя на девушку, Сабра вдруг сняла свои ужасные очки, и он увидел, что по ее щекам текут слезы.

Непроизвольно, ни о чем не думая, маркиз обнял ее, и девушка уткнулась лицом в его плечо.

— Как… ужасно! Как жестоко! — прошептала она едва слышно, но маркиз различил в ее голосе ужас.

— Бедные… люди! Как они могут… бороться со зверями?

Сабра дрожала, и маркиз понял, что девушка чувствует себя так, будто ее саму разрывают на куски на этой арене.

— Все кончилось, — нежно сказал он, — все кончилось давным-давно. А я думал о том, что в предыдущей жизни вы могли быть царицей Кахеной.

Сабра слушала и дрожала уже не так сильно, когда прошептала:

— Она… стояла до конца… и не… сдалась.

— Не сдалась, — мягко подтвердил маркиз, — она была очень храброй.

— Я буду… думать о ней… а не об… этих несчастных гладиаторах, которых разорвали… на куски и… съели.

Слова отрывисто слетали с ее губ.

— Думайте о себе как о царице Кахене, — посоветовал маркиз. — Я уверен, вы очень похожи на нее, ведь она тоже была красавицей.

Его слова были так неожиданны, что Сабра удивленно подняла голову и посмотрела на маркиза.

Девушка была несказанно прекрасна, освещенная последними лучами заходящего солнца.

Ее длинные ресницы и щеки были мокры от слез. Ее глаза, как он и думал, оказались зелеными с золотыми крапинками.

И глядя на ее дрожащие губы, маркиз забыл обо всем, кроме того, что она — женщина и он держит ее в своих объятиях.

Его губы как-то сами собой прильнули к ее губам.

И целуя ее в этом необычном, населенном призраками амфитеатре, маркиз ощутил вдруг странную уверенность, что это предопределено им с самого начала времен.

У Сабры было точно такое же чувство, и оно так переплелось с ее фантазией, с тем, что она только что видела, что девушка сама уже не понимала, кто она: заходящаяся в крике жертва, пожираемая львами и тиграми, или сама царица Кахена.

В этот момент она твердо знала одно: маркиз подчиняет ее себе и его губы пробуждают в ней неведомые прежде ощущения.

В каком-то смысле эти ощущения были частью ее грез и того счастья, которое девушка всегда мечтала найти.

И когда маркиз крепче прижал ее к себе и его губы, поначалу нежные, стали более требовательными, Сабре почудилось, что он забирает себе ее сердце и душу.

В девушке словно вспыхнул свет, хлынувший сквозь нее живым потоком.

Этот свет был частью маркиза.

И внутри этого света горело пламя огня, и свет этот был так совершенен, так божественен, что Сабра поняла: это то, чего она всегда искала.

Маркиз слегка отстранился от Сабры, чтобы посмотреть на нее, заранее зная, что увидит невероятное сияние в ее глазах.

Сабра преобразилась и казалась теперь не человеком, а божеством.

Потом он снова целовал ее; целовал неистово, требовательно, будто хотел покорить ее и навеки сделать своей пленницей.

Но Сабра не боялась. Ведь чувства, которые он вызвал в ней, были так совершенны, так возвышенны, а разве не этого она просила в своих молитвах?

Девушке казалось, будто маркиз снял звезды с неба и вложил их в ее грудь, а затем поднял ее вверх к ним.

Его поцелуи дарили ей такое упоение и одновременно в своей страсти такую почти физическую боль, что Сабра задрожала, прильнув к нему, и маркиз знал, что это не от страха.

Он целовал ее, пока не опустилась темнота. Но понимая, какой опасности они подвергаются на этой галерее с зияющими нишами и кое-где провалившимся полом, на котором легко упасть, маркиз взял Сабру за руку и медленно повел ее назад тем же путем, каким они пришли.

У выхода девушка остановилась, чтобы оглянуться, и в этот момент поняла, что их отношения изменились.

А маркиз, вернувшись к реальности, уже не знал, разумно ли было то, что случилось, или неразумно.

Он вывел Сабру от амфитеатра на ухабистую дорогу, где свет из домов местных жителей указал им дорогу к лагерю.

И тут понял, что, почти не сознавая этого, несет очки девушки.

Сабра сняла их, и маркиз подумал, что, возможно, это очень символично.

Но он побоялся признаться себе в том, что это означает.

Глава 5

Маркиз лежал в темноте палатки, думая о Сабре. Он испытал необычное возбуждение, целуя ее, но стоило ли это делать?

Маркиз совершенно не хотел связываться с женщиной, пока он в экспедиции.

Ему как-то не приходило в голову, пока они не оказались в амфитеатре, что Сабра, в сущности, очень привлекательна.

Когда девушка задрожала, прижавшись к нему, маркиз был ошеломлен и смущен необычным чувством, которое он испытав.

Маркиз просто не мог не думать о тепле ее тепа и о том, что Сабра плачет на его плече.

Поддавшись порыву, он обнял девушку, чтобы утешить — так растрогало его то волнение, которое вызвал в ней амфитеатр.

Прошлое для Сабры ожило.

И не только для нее. Маркиз не мог объяснить это себе, но он тоже слышал крики, возгласы и чувствовал возбуждение зрителей.

Он почти видел, как видела Сабра, гладиаторов, сражающихся со львами и тиграми.

Из ран, оставленных когтями зверей, по их обнаженным телам струилась кровь.

Маркиз понимал, насколько это ужаснуло ее.

Но какой-то частью рассудка он понимал и исступление толпы, пьяной от запаха крови.

Вспомнив об этом, маркиз удивился, откуда у столь юной девушки мог взяться дар ясновидения.

Этот дар перенес Сабру обратно в прошлое и одновременно воздействовал на него, так что маркиз мог слышать ее ушами и видеть ее глазами.

Он захотел сказать себе, что все это иллюзия, что его просто ошеломило величие амфитеатра.

Больше того, усталость от путешествия сделала его особенно восприимчивым к подобной чепухе.

Но маркиз знал, что это не правда, и когда он снова подумал об этом, то, даже не желая того, вспомнил, как целовал Сабру.

В тот момент он почувствовал, что девушка отвечает на его поцелуи всем своим существом, всем сердцем.

Цинизм, взращенный в нем с детства его отцом, подсказал маркизу, что все случившееся — всего лишь физическое влечение, и чем скорее он об этом забудет, тем лучше.

Это было не так, но маркиз попытался внушить себе — как презрительно утверждал бы его отец, — что Сабра обдуманно возбуждала его.

Как все женщины, заявил бы отец, она захотела привлечь и пленить мужчину, особенно такого влиятельного, как Виктор.

Но маркиз-то знал, что в этом путешествии Сабра, напротив, избегала его насколько возможно.

Когда девушка повернулась к нему со слезами, струящимися по щекам, вся дрожа от того, что увидела и услышала в развалинах амфитеатра, она не думала о нем как о мужчине.

Сабра искала в нем защиту от собственных чувств, которые не были обыкновенными и, уж конечно, не придуманными из желания завлечь его.